Шерли
Шрифт:
Эта разительная перемена, о которой она упомянула и не захотела ее объяснить, произошла за десять минут и вскоре исчезла, как летнее облачко. Шерли вышла к обеду и разговаривала со всеми как обычно. Она провела с гостями целый вечер. Когда кто-нибудь в очередной раз справлялся о ее здоровье, отвечала, что все прошло и она прекрасно себя чувствует. Ей лишь немного нездоровилось, просто накатила минутная слабость, о которой и думать нечего. Тем не менее чувствовалось, что с мисс Килдар что-то произошло.
Прошел день, за ним неделя, потом еще одна, но лицо и облик Шерли по-прежнему омрачала какая-то новая, незнакомая тень. Во взгляде Шерли, в голосе, в жестах появилась странная сосредоточенность и задумчивость. Перемены не бросались в глаза и уж точно не давали повода беспокоиться или засыпать девушку вопросами о здоровье, но все же они были. Над Шерли словно нависла туча, которую никакой ветер не мог ни прогнать, ни рассеять. Вскоре окружающие поняли, что Шерли неприятно, когда замечают ее состояние. Сначала она уклонялась от разговоров на эту тему, но если расспросы становились слишком настойчивыми, со свойственной ей надменностью решительно отвечала:
– Нет, я не больна!
Когда же спрашивали, что ее гложет, и почему она пребывает в расстроенных чувствах, следовал резкий и насмешливый ответ:
– Что вы подразумеваете под чувствами? У меня нет никаких чувств и расстраиваться совершенно нечему.
– Но вы так сильно изменились! Наверное, что-то произошло…
Шерли заявляла, что у нее есть право меняться, как ей вздумается. Да, она знает, что подурнела, но если ей хочется побыть дурнушкой, то почему это должно волновать других?
– И все же в чем причина?
На этом терпение Шерли заканчивалось, и она решительно просила оставить ее в покое.
Тем не менее она пыталась выглядеть довольной жизнью, и, похоже, искренне корила себя за то, что это ей никак не удается. Жестокие, полные презрения слова срывались с ее уст, когда она оставалась одна.
«Дурочка! Жалкая трусиха! – ругала она себя. – Если не можешь унять дрожь, дрожи, когда никого рядом нет! Печалься там, где тебя никто не видит! Как ты смеешь проявлять слабость, выказывать глупую тревогу? Приди в себя, встряхнись! Будь выше этого! А если не можешь, спрячь боль».
И Шерли старательно скрывала свои переживания. На людях она вновь стала веселой и общительной, а утомившись от усилий, искала уединения, но не у себя в комнате, поскольку ей надоело изнывать в четырех стенах. Ее манило уединение дикой природы, и Шерли гналась за ним на своей любимой кобыле Зои. Порой уезжала на полдня. Ее дядюшка этого не одобрял, однако возражать не осмеливался. Даже когда она пребывала в добром здравии и хорошем настроении, противостоять ее гневу было непросто, а теперь, когда лицо Шерли осунулось, а большие глаза ввалились, это вызывало одновременно сострадание и тревогу.
Людям малознакомым, которые, не чувствуя внутренней перемены в Шерли, спрашивали, отчего она так изменилась внешне, девушка отвечала:
– Я совершенно здорова, и меня ничего не беспокоит.
Здоровье у нее действительно было отменное: в любую погоду Шерли отправлялась на верховую прогулку. В ненастье или ясным днем, в безветрие или в бурю она скакала по пустоши в окрестностях Стилбро, а Варвар неутомимым волчьим галопом бежал рядом с лошадью.
Пару раз досужие сплетницы – от чьих взоров нигде не укрыться, будь то потаенная каморка или вершина горы, – заметили, что, вместо того чтобы свернуть к Рашеджу, верхнему краю пустоши, мисс Килдар направляется дальше, к городу. Нашлись и те, кто выяснил, зачем она туда ездила. Они видели, как Шерли спешилась у дверей дома некоего мистера Пирсона Холла, родственника викария из Наннели. Этот джентльмен и его предки вели дела многих поколений семьи Килдар. Так появился повод для предположений: одни утверждали, будто мисс Килдар потеряла много денег на спекуляциях, связанных с фабрикой в лощине, и теперь вынуждена закладывать свои земли, другие предполагали, что она собирается замуж и готовит необходимые бумаги.
Мистер Мур и Генри Симпсон сидели в классной комнате. Учитель ждал, когда ученик выполнит урок, который до сих пор не сделал.
– Поторопись, Генри! Скоро полдень.
– Неужели, сэр?
– Конечно. Ты скоро закончишь?
– Нет, сэр.
– Много тебе осталось?
– Я еще не написал ни строчки.
Мистер Мур поднял голову: в голосе ученика прозвучало что-то странное.
– Задание довольно легкое, Генри. Но если тебе трудно, иди сюда, разберемся вместе.
– Мистер Мур, я не могу ничего делать.
– Мальчик мой, ты, наверное, заболел.
– Нет, сэр, я чувствую себя не хуже, чем обычно, но у меня тяжело на душе.
– Закрой книгу и иди сюда, Генри. Присаживайся у огня.
Генри похромал к камину, и учитель усадил его в кресло. Губы мальчика дрожали, глаза наполнились слезами. Он положил костыль на пол, склонил голову и заплакал.
– Ты говоришь, что не испытываешь физических страданий, Генри? Значит, у тебя горе. Расскажи мне, в чем дело.
– Сэр, у меня такое горе, какого никогда раньше не было! Если бы только я мог хоть что-нибудь сделать! Мне его не вынести…
– Давай поговорим: может, что-нибудь и придумаем. Что случилось? Из-за кого ты так встревожился?
– Из-за Шерли, сэр, все дело в ней!
– Неужели? Думаешь, она изменилась?
– Все, кто ее знает, уверены в этом, да и вы тоже, мистер Мур.
– Вряд ли это всерьез. Месяц-другой, и она вновь станет прежней. Кроме того, Шерли утверждает, будто совершенно здорова, а ее слова чего-нибудь да стоят.
– В том-то и проблема, сэр, я тоже ей верил, пока она говорила, что с ней все в порядке. Я, бывало, грустил в одиночестве, но как только Шерли появлялась, на душе сразу светлело. А теперь…
– Что, Генри? Она тебе что-нибудь сказала? Сегодня утром вы целых два часа провели вместе в саду; я видел, как она что-то говорила, а ты слушал. Мой дорогой Генри, если мисс Килдар призналась тебе, что больна, и попросила держать это в секрете, не слушай ее! Расскажи мне ради ее жизни! Давай же, Генри, говори!
– Чтобы Шерли призналась, что больна? Да она и перед смертью будет улыбаться и твердить, что здорова!
– Что же ты узнал? Есть новые обстоятельства?
– Я узнал, что недавно она составила завещание.
– Завещание?
Учитель и ученик замолчали.
– Она сама тебе это сообщила? – наконец спросил Мур.
– Да, причем так весело, словно это вовсе не страшно. Шерли сказала, что, кроме мистера Пирсона Холла, ее адвоката, а также мистера Хелстоуна и мистера Йорка, я единственный, кто будет знать о завещании, и добавила, что хочет сама объяснить мне подробности.