Шерли
Шрифт:
– Мартин терпеть не может церковь, однако слушаться старших, видимо, не любит еще больше, – заметила миссис Йорк.
– По-вашему, я одержим духом противоречия?
– Именно так.
– Ничего подобного!
– Откуда тогда сей внезапный порыв?
– По многим причинам, объяснить которые будет непросто, – проще вывернуться наизнанку, чтобы показать вам внутреннее устройство моего тела.
– Вы только послушайте, послушайте Мартина! – воскликнул мистер Йорк. – Надо будет отдать его в юристы, пусть зарабатывает на хлеб языком. Эстер, твой третий сын – прирожденный адвокат, у него есть все необходимые для этого ремесла качества: нахальство, раздутое самомнение и умение болтать.
– Роза, передай, пожалуйста, хлеб, – невозмутимо, даже флегматично отозвался Мартин.
От природы у него был глубокий выразительный голос, который при «дурном настроении» становился тише женского шепота. Чем более упрямился Мартин, тем мелодичнее и грустнее звучала его речь. Он вызвал слугу и вежливо попросил достать ему уличную обувь.
– Мартин, дорогу замело, – принялся убеждать его отец. – Там едва ли сможет пройти взрослый мужчина. Впрочем, – продолжил он, заметив, как Мартин встает при звуке церковного колокола, – не буду препятствовать твоему порыву, пусть он и вызван одним лишь упрямством. Иди и доберись до церкви! Иди сквозь ледяной ветер и колючие мокрые сугробы, что преградят тебе путь! Иди, раз уж не хочешь сидеть у теплого камина.
Мартин молча накинул пальто, намотал на шею шарф, надел фуражку и вышел.
«У отца больше здравого смысла, чем у матери, – размышлял он по дороге. – Почему женщины столь глупы? Бьют по самому больному месту, воображая, будто перед ними бесчувственный камень».
До церкви он добрался рано.
«А если она испугается непогоды? Сегодня прямо-таки декабрьская метель. Или эта миссис Прайер велит ей остаться дома? Получится, я пришел зря – вот тогда разозлюсь всерьез! Впрочем, она должна прийти, невзирая ни на бури, ни на метели, ни на град со снегом, если только в этой хорошенькой головке есть толика ума. Она придет хотя бы затем, чтобы увидать меня. Наверняка ей захочется получить еще одну весточку от своего проклятого возлюбленного. А я хочу вкусить новый глоток того, что наполняет эту жизнь смыслом, в чем заключена ее суть. Жизнь без приключений – все равно что дрянное выдохшееся шампанское».
Мартин огляделся. Холодная церковь была пуста, лишь в самом углу примостилась старуха. Утренний перезвон стих, потом негромко звякнул один колокол, второй – и под гулкие звуки прихожане стали занимать скамьи. В такую непогоду свою преданность церкви доказывали лишь самые старые, нищие и убогие. В это снежное утро на дороге не показался ни один экипаж, все состоятельные семейства предпочли остаться дома. Передние скамьи, обитые мягкой тканью, пустовали, а сзади на голые дубовые доски уселись дряхлые старики и оборванцы.
– Если она не явится, я буду презирать ее, – зло пробормотал Мартин.
В дверях показалась широкополая шляпа священника. Мистер Хелстоун и его причетник вошли в ризницу.
Колокола стихли. Двери закрылись. Служба началась. Скамья, отведенная для родни священника, пустовала. Каролина не пришла.
Мартин ее запрезирал: «Дура! Никчемная дрянь! Глупая болтунья! Такая же слабовольная, себялюбивая и самовлюбленная кукла, как и прочие девицы! Она ничуть не похожа на тот портрет. Глаза мелкие и невыразительные, нос короткий и ничуть не греческий. В губах нет очарования. Ей не развеять моих мрачных мыслей, не приободрить меня. Кто же она? Пустышка, кукла, курица в юбке!»
Юного циника так поглотили сетования, что он забыл встать с колен, когда завершилась литания. Под первые звуки гимна Мартин все еще оставался в смиренной позе. Этот промах разозлил его сильнее. Спохватившись, он вскочил и залился краской до ушей (поскольку был чувствительнее самой стеснительной девицы). Хуже всего то, что ровно в эту секунду двери приоткрылись и в церковь под топот десятков ног хлынул поток учеников приходской школы. В Брайрфилде было принято зимой держать детей у теплой печи и пускать под холодные церковные своды лишь перед самым причастием.
Сначала рассадили младших, и когда мальчишки и девчонки заняли наконец места, а голоса хора и прихожан под громкие звуки органа слились в песнопении, в церковь, завершая процессию, чинно зашли старшие девочки. Их учительница проследовала к скамье для родных священника. Серый плащ и маленькая шляпка были Мартину знакомы – тот самый наряд, который он так жадно высматривал среди собравшихся. Мисс Хелстоун не испугалась бури. Она пришла сегодня в церковь. Мартин уткнулся носом в псалтырь, прикрывая им радостную улыбку.
Впрочем, уже через пару минут, еще до конца проповеди, он снова успел разозлиться. Мисс Хелстоун совсем не смотрела в его сторону, ему ни разу не удалось перехватить ее взгляд. «Если она нарочно меня не замечает, если хочет показать, что я не занимаю ее мысли, значит, она еще хуже и презреннее, чем я считал. Можно подумать, она явилась сюда не ради меня или своего тощего Мура, а лишь из-за этих глупых воскресных овечек».
Проповедь завершилась, священник раздал благословение, прихожане стали расходиться… А Каролина по-прежнему избегала его.
На обратном пути Мартин наконец-то прочувствовал, сколь холоден ветер и как колюч снег. Кратчайший путь к дому лежал через поля, однако по нетоптаным сугробам запросто можно было свернуть себе шею. Впрочем, Мартин не испугался опасности и смело повернул в ту сторону. Возле второй ограды была небольшая рощица, в которой вдруг мелькнуло нечто непонятное. Неужели зонтик? Да, именно зонтик, он трепыхал на порывистом ветру, а за ним колыхался знакомый серый плащ. Мартин усмехнулся, с трудом преодолевая засыпанный овраг, нынче столь же крутой, как склоны близ вершины Этны. С неподражаемым выражением лица он добрался до изгороди и, невозмутимо на нее усевшись, начал переговоры, которые, будь его воля, продолжались бы до глубокой ночи.
– Предлагаю сделку. Давайте обменяем миссис Прайер на меня!
– Я не знала, какой дорогой вы пойдете, Мартин, но рискнула прийти сюда. В церкви спокойно не поговорить…
– Так вы согласны? Отдать миссис Прайер на растерзание моей матушке, а меня обрядить в ее юбки?
– Я вас не понимаю… И почему вы поминаете миссис Прайер?
– Вы же зовете ее мамочкой.
– Потому что она моя мать.
– Быть того не может – что за неумелая беспечная мамаша? Из меня получится в пять раз лучше! Смейтесь, смейтесь, я не возражаю. Показывайте ваши зубки. Кривые я терпеть не могу, но у вас очень милые, совсем как жемчуг, притом отборнейший.
– Мартин, что с вами? Я думала, Йорки не щедры на комплименты.
– Прежние поколения – быть может, но я чувствую, что мое призвание – вывести новую породу Йорков. Мне предки надоели. Наша родословная уходит в прошлое на четыре века назад, есть целое предание о Хайраме, сыне Хайрама, который был сыном Самуила, сына Джона, а тот произошел от Зераббабеля Йорка… И все они, от Зераббабеля до младшего Хайрама, были точь-в-точь как мой отец. Правда, до них еще был Годфри. У нас в спальне висит его портрет. Вылитый я, кстати. Увы, о его нраве мы ничего не знаем, но, готов поклясться, он мало походил на потомков. У него были длинные вьющиеся волосы, и одевался он чрезвычайно пышно. Я уже говорил, что он похож на меня? Думаю, нет нужды добавлять, что он писаный красавец?