Шерли
Шрифт:
Она попыталась произнести имя, но не смогла.
– Скажи. Здесь больше никого нет. Будем откровенны!
– А если я все-таки ошибаюсь?
– Я легко прощу тебе этот промах. Хотя бы шепни!
Мур наклонился, подставляя ухо, однако Каролина так и не нашла в себе сил произнести имя. Видя, что он не намерен сдаваться, она вдруг заговорила о другом:
– На прошлой неделе мисс Килдар провела у нас целый день. К вечеру поднялся сильный ветер, и мы убедили ее остаться на ночь.
– Вы с ней завивали друг другу локоны?
– Откуда ты знаешь?
– Я понял: вы при этом болтали о всяких пустяках, и она тебе призналась.
– Нет, мы болтали позднее, так что ты не столь проницателен, как тебе кажется. А еще она мне ни в чем не признавалась!
– А потом вы легли спать.
– Да, в одной комнате и даже в одной постели. Проговорили всю ночь напролет и глаз не сомкнули.
– Готов поклясться, именно так все и было. Значит, вот откуда ты узнала. Что ж, тем хуже. Я бы предпочел рассказать тебе эту тайну сам.
– И вновь ты ошибаешься! Напрасно ее подозреваешь – она ничего мне не говорила! Шерли не из тех, кто болтает о подобном. Я сама догадалась по ее случайным обмолвкам, сопоставила со сплетнями, которые давно ходили по округе.
– Однако если она не расписывала во всех красках, как я сделал ей предложение ради денег, а она с презрением отвергла мою руку… И не надо, Кэрри, так краснеть и тем более колоть иглой дрожащие пальчики – это чистая правда, нравится тебе или нет. Если не о моем дурном намерении вы откровенничали всю ночь, то о чем же?
– О всяких проблемах, которые мы прежде не обсуждали, хотя давно стали подругами. Ты ведь не ждешь, что я перескажу тебе каждое слово?
– Конечно, жду. Ты сама сказала: мы друзья, – а друзья должны доверять друг другу секреты.
– Ты никому не проболтаешься?
– Даю слово.
– Даже Луи?
– Даже ему. Думаешь, моему брату есть дело до женских тайн?
– Разумеется, ведь речь о Шерли, а она такое необычное создание!
– Возможно. Помимо странностей есть немало великих достоинств.
– Ты знаешь, она редко показывает чувства, однако порой они все-таки прорываются наружу – причем таким неудержимым потоком, что просто захлестывают. И в эти удивительные минуты можно лишь восхищаться ею и всей душою любить.
– И ты это зрелище видела?
– Да. Глубочайшей ночью, когда дом весь уснул и нашу комнату озаряли лишь звездное сияние и холодный отблеск снега, Шерли обнажила передо мной свое сердце.
– Свое сердце? Обнажила перед тобой?
– Да. Самую его суть!
– И что же там?
– А там – святое сияние: чище снега, ярче пламени, могучей самой смерти…
– А способна ли она полюбить?
– А ты как думаешь?
– До сих пор она никому не отвечала взаимностью.
– А кто ее любил?
Мур перечислил сватавшихся к Шерли джентльменов, завершив список именем сэра Филиппа Наннели.
– Да, из них никто не тронул ее сердце.
– Хотя многие достойны любви.
– Наверное. Но Шерли не такая.
– Чем же она лучше прочих?
– Она особенная, и брать ее в жены не подумав – опрометчивый поступок.
– Могу представить…
– Шерли и о тебе говорила.
– Неужели? Ты же недавно утверждала иное!
– Шерли говорила не то, что ты думаешь. Я сама спросила ее, заставила сказать, какого она о тебе мнения. Точнее, как она к тебе относится. Давно ждала случая задать ей этот вопрос.
– Как бы я хотел ее послушать! Признавайся: она всячески меня презирает и считает недостойным человеком?
– Напротив, Шерли о тебе высокого мнения. Ты же знаешь, какой она бывает красноречивой. Так вот, я до сих пор слышу, с каким восторгом она тебя превозносит.
– И все же, как она ко мне относится?
– Пока ты не потряс ее своим поступком (но она не рассказывала, что именно между вами произошло), Шерли считала тебя едва ли не братом: гордилась твоими успехами и питала самую искреннюю привязанность.
– Лина, я более никогда ее не обижу. Мой поступок вернулся ко мне сторицей и потряс куда сильнее. Однако все эти разговоры про братьев и сестер – вздор. Шерли слишком горда и богата, чтобы проникнуться ко мне добрыми чувствами.
– Ты просто не знаешь ее, Роберт, и никогда не сумеешь узнать… Вы с ней слишком разные, чтобы понимать друг друга.
– Я уважаю Шерли, всячески восхищаюсь ей, однако сужу ее строго… Вероятно, излишне строго. Например, я уверен, что полюбить она не способна.
– Шерли – и не способна полюбить?!
– Она никогда не выйдет замуж. Не усмирит свою гордость. Побоится отдать над собою власть и разделить состояние.
– По-моему, она задела твое самолюбие.
– Еще бы! Хотя я не испытывал к ней ни искорки любви, ни толики нежности.
– Тогда, Роберт, ты поступил безнравственно, предлагая ей руку и сердце.
– Ты не представляешь насколько, мой милый исповедник, моя маленькая обличительница. Я даже ни разу не захотел поцеловать мисс Килдар, хотя у нее прелестные губы, пухлые и красные, словно спелая вишня. Разве что любовался ими издали.
– Даже не знаю, верить ли тебе… Как там говорится? «Зелен виноград»… точнее, вишня.
– Шерли хороша и фигурой, и лицом: я признаю ее достоинства, – однако ничего к ней не испытываю. А те чувства, что все-таки есть, вызовут у тебя разве что презрение. Похоже, меня действительно манил лишь блеск ее золота. Вот, Каролина, каков твой Роберт – благороден, бескорыстен, само целомудрие во плоти.
– Никто не безгрешен. Он совершил однажды большую ошибку, но мы не станем об этом говорить.
– И даже думать не станем? Не будем презирать в самой глубине сердечка – трепетного, нежного, но при этом честного и праведного?
– Ни за что! Мы будем помнить, что сказано в Писании: какою мерою мерите, такою и вам будут мерить. Лишь проявим дружеское участие.
– Предупреждаю, участия может быть мало. А если однажды тебя попросят о более жарком чувстве, сильном, крепком? Сумеешь ли преподнести столь щедрый дар?