Шерли
Шрифт:
Тишина стояла в комнате, тихо было и в доме. Двойные двери кабинета приглушали голоса джентльменов. Слуги сидели в кухне, занятые книгами, которые юная хозяйка раздала им «для воскресного чтения». У нее самой на столе тоже лежала подобная книга, но читать она не могла. Сегодня богословие не шло ей в голову – слишком занимали ее скитания по чужой душе.
Перед мысленным взором Каролины мелькали воспоминания о встречах с Робертом: зимние вечерние посиделки у камина, летние прогулки жарким днем в лесу Наннели, чудесные моменты на фоне цветущей весны или золотой осени, когда они сидели бок о бок в рощице у лощины, слушая песню майской кукушки или вкушая дары сентября: орехи и спелую ежевику – десерт, приготовленный самой природой. Каролина с утра собирала их в корзиночку и прикрывала зелеными листьями и цветами, чтобы днем угощать Мура, кладя ему в рот ягодку за ягодкой и орешек за орешком, как птичка кормит своего птенца.
Роберт будто стоял перед ней во плоти: она слышала его голос, ощущала ласковые прикосновения. Однако эти несбыточные мечты быстро разбились о реальность. Картинка потускнела, голос затих, видение улетучилось, и на лбу, где минуту назад горел отпечаток его губ, теперь чувствовался холод, будто на него упала капля дождя со снегом. Каролина вернулась с небес на землю: вместо леса в Наннели июньским днем она увидела свою тесную комнатку, вместо пения птиц в рощах услышала стук капель по стеклу, вместо дуновения южного ветерка раздался стон заунывного восточного ветра; вместо общества Мура осталась лишь ее собственная тусклая тень на стене. Отвернувшись от бледного призрака с поникшей головой и бесцветными локонами, Каролина присела – беспокойную ходьбу сменило бездействие, вполне созвучное упавшему настроению, – и сказала себе: «Вероятно, я проживу лет до семидесяти. Судя по всему, здоровье у меня хорошее и впереди полвека земного существования. Чем же занять эти годы? Что мне делать, чтобы заполнить все то время, которое простирается между днем сегодняшним и могилой?»
Каролина задумалась. «Похоже, замуж я не выйду. Полагаю, если Роберту я не нужна, то у меня не будет ни любимого мужа, ни маленьких деток. До недавнего времени я твердо рассчитывала исполнять обязанности жены и матери, которыми и заняла бы свое существование. Что ни говори, я принимала как должное факт, что судьба меня ждет вполне заурядная, и иной не искала, теперь же отчетливо вижу, что заблуждалась. Наверное, я буду старой девой. Роберт женится на богатой даме, я же останусь одна. Зачем я вообще явилась в этот мир? Где в нем мое место? Все ясно! Над этим вопросом мучаются старые девы. Остальные люди давно решили его за них: делай добро ближнему, заботься о тех, кто в этом нуждается. Теория отчасти правильная и очень удобная, но мне кажется, что некоторые принимают жертвенность и полную самоотверженность других как должное, и в благодарность лишь восхваляют их за бескорыстие и добродетельность. Достаточно ли этого мне? Разве это – жизнь? Разве нет в таком существовании страшной пустоты, горькой насмешки, гнетущей тоски по тому, что есть у других, страстного желания получить хоть что-нибудь для себя? Полагаю, так оно и есть. Разве жертвовать собой – добродетель? Ни за что не поверю! Чрезмерная покорность ведет к тирании, а уступчивость порождает эгоизм. Римско-католическая церковь делает упор на полное самоотречение и покорность, а ведь больше нигде не найдется столько алчных тиранов, как в рядах их духовенства! Каждому человеку полагаются некие права. Насколько счастливее и благополучнее жили бы люди, доведись им знать свои права и отстаивать их так же упорно, как мученик отстаивает свою веру! Странные меня посещают сегодня мысли. Правильно ли я рассуждаю? Не уверена.
В любом случае жизнь коротка: семьдесят лет развеются, как туман, как сон; все людские пути заканчиваются одинаково – могилой, маленьким углублением на поверхности огромного земного шара, бороздкой, в которую великий сеятель бросает извлеченное из спелого колоса семя. Оно падает, умирает и снова прорастает, когда мир обернется вокруг своей оси еще несколько раз. То же самое происходит и с телом. Душа тем временем возносится на небо, складывает крылышки на краю моря огня и стекла, смотрит вниз через очистительное пламя и видит в нем отраженный образ христианской троицы: Вседержителя-Отца, Сына – посредника между Богом и людьми, и животворящего Духа. По крайней мере, такими словами описывают невыразимое – то, что не поддается никакому описанию. Кто его знает, что ждет нас после смерти на самом деле…»
Дрова в камине прогорели, Мэлоун удалился, прозвонил к вечерней молитве колокол.
Следующий день Каролина провела в одиночестве, поскольку дядюшка уехал обедать к своему другу доктору Боултби, главе прихода Уиннбери. Все это время она непрестанно размышляла о том, как жить дальше. Хлопотавшая по дому Фанни неизменно заставала юную хозяйку на одном и том же месте усердно корпевшей над рукоделием. Против своего обыкновения она даже головы ни разу не подняла и не заговорила с Фанни, и когда та заметила, что денек выдался погожий и неплохо бы ей прогуляться, ответила:
– Слишком холодно.
– Вы чересчур усердствуете с шитьем, мисс Каролина, – продолжила Фанни, подходя к столику хозяйки.
– Как я устала!
– Тогда отложите! Почитайте или займитесь чем-нибудь другим.
– Жить в этом доме совсем не весело, Фанни. Не находишь?
– Я так не думаю, мисс. Мы с Элизой друг с другом не скучаем, а вот вы совсем засиделись. Вам нужно чаще где-нибудь бывать. Идите вы наверх, принарядитесь и отправляйтесь попить чаю и поболтать к мисс Манн или к мисс Эйнли. Я уверена, что любая из этих дам вам будет рада.
– Они живут совсем безотрадно, ведь обе – старые девы! Я убеждена, что все старые девы очень несчастливы.
– Только не эти две, мисс! Как они могут быть несчастливы, если заботятся лишь о себе? Они те еще эгоистки.
– Мисс Эйнли вовсе не эгоистка, Фанни. Она всегда делает добро. Как преданно она ухаживала за своей старенькой мачехой, пока та была жива! Теперь мисс Эйнли осталась одна, у нее нет ни братьев, ни сестер – совсем никого, кто бы о ней позаботился. Еще она помогает бедным, насколько позволяют скромные средства. И при этом мало кто ее ценит или навещает, да еще джентльмены вечно над ней насмехаются!
– Зря они так, мисс. Похоже, она хорошая женщина. А джентльменов заботит только внешность леди!
– Я схожу и навещу ее! – воскликнула Каролина вставая. – И даже останусь на чай, если она предложит. Нельзя пренебрегать людьми, даже если они некрасивы, немолоды и невеселы! И к мисс Манн наведаюсь тоже. Может, она порой не очень-то любезна, но что сделало ее такой? Разве жизнь была к ней добра?
Фанни помогла мисс Хелстоун убрать рукоделие и переодеться.
– Вы-то уж не останетесь старой девой, мисс Каролина, – заявила она, приглаживая ее мягкие густые локоны и завязывая пояс коричневого шелкового платья, – потому что ничуть на них не похожи.
Каролина всмотрелась в зеркальце и подумала, что определенное сходство все же имеется. За последний месяц она сильно изменилась: румянец поблек, под глазами залегли темные круги, вид у нее стал подавленный – в общем, она больше не выглядела ни хорошенькой, ни свеженькой как прежде. Каролина намекнула об этом Фанни, от которой прямого ответа не добилась. Та лишь заметила, что в ее-то годы небольшая худоба еще ничего не значит, скоро она поправится и будет такой же упитанной и цветущей, как всегда. Успокоив хозяйку, Фанни с необычайным усердием принялась кутать ее в теплые шали и платки, пока Каролина едва не задохнулась под их весом и не воспротивилась дальнейшим попыткам уберечь ее от холода.
Каролина нанесла визиты обеим женщинам, причем начала с мисс Манн, поскольку эта задача представлялась ей исключительно непростой. Дело в том, что мисс Манн была особой малосимпатичной. До сего дня Каролина неизменно утверждала, что терпеть ее не может, и не раз присоединялась к своему кузену Роберту, насмехавшемуся над ее странностями. Мур не часто ударялся в сарказм, особенно если речь заходила о ком-то ниже или слабее его, но раз или два присутствовал при визитах мисс Манн к его сестре и вынес из них массу впечатлений. Нередко, выходя в сад, где кузина возилась с его любимыми цветами, Мур стоял рядом и наблюдал за ней, забавы ради сравнивая юную девушку, изящную и привлекательную, с увядшей старухой, озлобленной и одинокой, иногда принимался шутливо передразнивать язвительные рассуждения старой девы. Однажды Каролина не выдержала, подняла голову от буйно разросшегося плюща, который привязывала к опоре, и воскликнула:
– Ах, Роберт, до чего же ты не любишь старых дев! Ведь я тоже могла бы попасть тебе на зубок, будь я старой девой.
– Ты – старая дева?! Интересное замечание, особенно для столь ярких и прелестно очерченных губ. Впрочем, я могу представить тебя лет в сорок, скромно одетую, бледную и увядшую, но все с тем же гордым профилем, белоснежным лбом и ласковыми глазами. Думаю, голосок тоже останется прежним, ведь у тебя совсем иной тембр, чем у мисс Манн – обладательницы голоса грубого и зычного. Мужайся! Даже в пятьдесят ты будешь весьма хороша.