Шерли
Шрифт:
За свою душевную щедрость мисс Эйнли не получала никакого воздаяния в этой жизни. Многие бедняки настолько привыкли к ее услугам, что даже не утруждали себя благодарностью. Богачи же, слыша о них, стыдливо умолкали, потому что прекрасно понимали разницу между ее жертвой и их собственной. Впрочем, ее глубоко уважали многие дамы, но свою дружбу ей дарил только один джентльмен – мистер Холл, приходской священник Наннели. Он утверждал, и весьма справедливо, что из всех людей, каких ему доводилось встречать, именно мисс Эйнли жила строго по евангельским заповедям. Читатель не считает, будто я приукрашиваю характер мисс Эйнли и даю волю воображению! Нет. Оригинал моего портрета взят из реальной жизни.
Мисс Хелстоун пристально изучала открывшиеся ей ум и сердце. Особого интеллекта в своей хозяйке она не обнаружила – старая дева отличалась лишь здравомыслием, – зато нашла в ней столько доброты, практичности, кротости, спокойствия, правдивости, что невольно преклонилась перед ее достоинствами. Что значит любовь к природе, чувство прекрасного, душевная пылкость и прочие нелепости по сравнению со способностью к сопереживанию и деятельной помощи этой милосердной женщины? Не более чем красивые проявления эгоистичных радостей; Каролина тут же ощутила их никчемность.
И в то же время она с огорчением осознала, что жизнь, которая принесла счастье мисс Эйнли, ее саму не устроит. Какой бы ни была эта жизнь целомудренной и деятельной, в глубине души Каролина понимала, что она ужасна – ведь в ней нет места любви, лишь сплошное одиночество! Несомненно, ко всему нужна привычка – практичности и умению угождать можно научиться. Пестовать свои тайные горести, предаваться пустым воспоминаниям, растрачивать юность в мучительных томлениях и апатии – недостойно, как, впрочем, и стариться, изнывая от безделья.
«Я возьмусь за себя и постараюсь быть мудрой, если быть хорошей у меня не получается», – решила Каролина.
Она принялась расспрашивать мисс Эйнли, чем ей помочь. Та обрадовалась и назвала несколько бедных семей в Брайрфилде, которые неплохо бы навестить, и еще дала поручения подсобить с рукоделием многодетным матерям, не слишком умелым в шитье.
Каролина отправилась домой, составила план и решила неукоснительно его придерживаться. Часть времени она выделила на учебу, часть – на добрые дела под руководством мисс Эйнли. Оставшиеся часы она намеревалась посвятить физическим упражнениям, чтобы не осталось ни минутки на лихорадочные раздумья, погубившие ее воскресный вечер.
Справедливости ради следует отметить, что свой план Каролина исполняла добросовестно и упорно. Сначала ей пришлось непросто, потом тоже легче не стало, зато план помог ей справиться с душевной болью, заставил не бездельничать и не предаваться печали. Порой унылая жизнь Каролины озарялась вспышками радости, когда добрые дела и помощь другим людям затмевали собственные страдания.
И все же я должна сказать правду. Эти усилия не принесли ни здоровья телу, ни покоя духу Каролины. Она растрачивала себя по пустякам, становилась грустнее и бледнее, а память неустанно повторяла имя Роберта Мура; плач о минувшем звенел в ее ушах, порой переходя в тоскливый вопль; разбитое сердце ныло в груди – в общем, она чахла и чувствовала себя совершенно беспомощной. Зима теснила цветущую весну юности Каролины, земли души ее овевали ледяные ветры, сковывая холодом и погружая в пучину безвременья сокровища духа.
Глава 11. Филдхед
Однако Каролина не собиралась сдаваться. В сердце ее дремала врожденная сила, которую она не преминула призвать. Одиночество, отсутствие свидетелей, советчиков и утешителей заставляет людей бороться до последнего, не рассчитывая ни на поддержку, ни на жалость других.
Именно в подобных обстоятельствах и очутилась мисс Хелстоун. Страдания были ее единственным стимулом, ощутимым и острым, пробуждавшим в ней моральные силы. Настроившись на победу над душевной болью, она постаралась сделать все от себя зависящее, чтобы одолеть ее. Никогда прежде Каролина не развивала столь кипучую деятельность ни в работе, ни в учебе. Она часами гуляла при любой погоде, в одиночестве преодолевая большие расстояния. День за днем возвращалась домой вечером бледная и измученная, и все же недостаточно уставшая: едва сбросив шаль и шляпку, вместо отдыха принималась метаться по своей комнатке. Иногда Каролина не садилась до тех пор, пока буквально не падала с ног. Все это делалось для того, чтобы спокойно спать по ночам, однако, увы, не помогало: она ворочалась в постели или сидела у изголовья кровати в темноте, словно позабыв о необходимости отдыха. Часто бедняжка плакала от нестерпимой безысходности, не в силах бороться дальше и становясь беспомощной как дитя.
В такие моменты Каролину терзали искусы. Измученное сердце внушало ей написать Роберту и рассказать, как она несчастна из-за разлуки с ним и Гортензией, как ей страшно, что он лишит ее своей дружбы (не любви) и совсем позабудет свою кузину, и слезно молить, чтобы он вспоминал о ней хотя бы иногда и писал ей письма. Пару подобных посланий Каролина даже записала, но так и не отправила из чувства стыда и благодаря остаткам здравого смысла.
Вскоре Каролина поняла, что продолжаться так больше не может и нужно менять свою жизнь, иначе сердце и разум не выдержат. Ей отчаянно хотелось покинуть Брайрфилд и уехать куда-нибудь подальше. И еще в глубине души она надеялась найти свою мать, хотя отчасти и страшилась этого: вдруг та не сможет ее полюбить, когда узнает поближе? Достойный повод для колебаний и опасений. Дядюшка отзывался о невестке со скрытой неприязнью. Старая служанка, недолго жившая при миссис Джеймс Хелстоун в начале ее замужества, всегда говорила о бывшей хозяйке весьма сдержанно, порой называя странной и добавляя, что никогда ее не понимала. На сердце дочери эти суждения действовали как ледяной душ и заставляли усомниться в том, что она сможет полюбить такую мать.
У Каролины имелся еще один план, чье исполнение наверняка принесло бы облегчение: стать гувернанткой, если уж больше она ни на что не способна. К этому ее подвел один случай, придавший ей смелости для разговора с дядюшкой.
Длинные поздние прогулки Каролины проходили, как я уже заметила, в местах уединенных, но где бы ни бродила – будь то пустошь под Стилбро или солнечные луга Наннели, – домой она неизменно возвращалась через лощину. Вниз спускалась редко, зато наведывалась в сумерках к краю ущелья с тем же постоянством, с каким над вершинами холмов появлялись звезды. Каролина усаживалась на приступок возле изгороди под кустом старого боярышника и смотрела на дом у лощины, на фабрику, на свежую зелень сада, на спокойные глубокие воды пруда у плотины. Также отсюда было видно знакомое окно в конторе, в котором в определенный час вспыхивал неожиданно яркий свет. Ради этого света Каролина и приходила сюда в любую погоду: в ясные ночи лампа горела ярко, в дождливые – едва мерцала в пелене дождя.
Иной раз окно оставалось темным, и тогда Каролина знала, что Роберт в отъезде, и уходила печальная вдвойне; горящая же лампа поднимала ей настроение, будто ее свет дарил ей некую надежду. Если в окне мелькала тень, сердце Каролины замирало от восторга. Ведь это был Роберт! Она возвращалась домой умиротворенная, бережно храня в памяти милый образ: голос кузена звучал в ее ушах громче, улыбка его сияла ярче; все эти воспоминания служили приятным доказательством того, что, если им доведется встретиться, Роберт непременно обрадуется и заключит ее в объятия, как поступал всегда при их прежних встречах. Хотя в такие ночи Каролина все так же заливалась слезами, они казались уже не столь горькими, и подушка, на которую они падали, была чуть мягче, и голова, прижатая к подушке, болела меньше.
Кратчайший путь от лощины к дому священника лежал мимо уже знакомого нам особняка – того самого, под чьими покинутыми стенами проходил Мэлоун однажды ночью, описанной в первой главе этой книги, – старого нежилого поместья Филдхед. Хозяева покинули его лет десять назад, но он не развалился и был вполне пригоден для проживания благодаря мистеру Йорку, следившему за домом, и садовнику с женой, которые жили там и присматривали за парком.
Даже если оставить в стороне архитектурные достоинства здания, Филдхед представлял собой поместье весьма живописное: поросший мхом серый камень, старинные решетчатые окна, большое крыльцо, стены, крыша, трубы дымоходов выдержаны в пастельных тонах и перемежаются пятнами сепии, создаваемыми игрой света и тени. Прекрасные раскидистые деревья позади дома, величественный кедр на лужайке перед ним, гранитные вазы на стене вокруг парка, резная арка ворот – все здесь удовлетворило бы самый тонкий художественный вкус.
Однажды теплым майским вечером, проходя мимо поместья незадолго до восхода луны, Каролина размышляла о том, что, несмотря на усталость, ей вовсе не хочется домой, где ждет лишь тернистое ложе и тоскливая ночь. Присев на бархатную лужайку возле ворот, она задумчиво смотрела сквозь раскидистый кедр на стоявший неподалеку особняк. Ночь выдалась спокойная, росистая, безоблачная; обращенные на запад фронтоны крыш играли янтарными отблесками заката, за домом чернели дубы, кедр казался еще чернее. Из-под густых ветвей пробивался проблеск темно-синего неба невероятной чистоты. Полная луна печально и кротко взирала на сидевшую под сумрачной кроной девушку.