Чтение онлайн

После той поездки с Селией я вернулась домой, думая о чем угодно, только не о проклятом турнепсе. Неясные намеки Селии насчет чересчур пылкого ухаживания Гарри привели к тому, что у меня разболелась голова, да и сердце ныло от ревности и тоски. Моя будущая невестка, может, и рада была бы поручить мне заботу о ее браке, и все же именно на нее смотрел Гарри, даже когда я была рядом, за ее потупленным взором столь пристально он следил; а когда мы стояли и все вместе любовались полем турнепса, он без конца наклонял голову, стараясь заглянуть под ее зонтик и увидеть ее хорошенькое бледное личико.

После прогулки я оставила Селию в гостиной, а сама поднялась в свою комнату, чтобы снять капор и посмотреться в зеркало. Но это, впрочем, доставило мне мало радости: если Гарри больше по вкусу сливки с сахаром, то от моей ясной и сильной красоты толку мало. Из зеркала на меня смотрели мои зеленые глаза, потемневшие от страсти. Я просто поверить не могла – нет, это было поистине невозможно! – чтобы кто-то из мужчин отказал мне, если я сама решила им увлечься. Вздохнув, я прижалась лбом к прохладному стеклу, страстно мечтая о Гарри, тоскуя без него.

Мои юбки шипели, как змеи, когда я стремительно вышла в коридор и свернула к лестнице, чтобы спуститься вниз. Селия, может, и не хочет любви Гарри, но она ее уже имеет. И, несмотря на то, что я вздрагивала, видя, как он любезничает с нею, и слушая, как нежно он к ней обращается, все же было куда хуже оставаться у себя в комнате, зная, что он сидит на диване в гостиной с нею рядом и маленькими глотками пьет чай. Я, возможно, проводила в обществе Гарри куда больше времени, чем Селия, но я никогда, никогда не смогла бы сидеть рядом с ним вот так, опустив глаза и чувствуя, что его взгляд, внимательно и требовательно скользит по моему лицу. И мне почти никогда не доводилось вскинуть на него глаза в восхитительной уверенности, что я непременно встречусь с его взглядом. Да, мы много времени проводили вместе, но наши волшебные мгновения были так редки! Нас вечно прерывали; даже когда мы работали, мама то и дело входила и выходила, каждый раз устремляя острый взор на своего драгоценного сына.

На повороте лестницы я остановилась, заметив, что, должно быть, какая-то беспечная служанка оставила дверь на заднюю лестницу открытой и один из живших на конюшне котов прокрался внутрь и сидел, гордый и страшно довольный собой, в коридоре второго этажа. Все знали, что моя мать мгновенно заболевает, стоит ей оказаться в одной комнате с кошкой, и в доме на этих животных существовал строгий запрет; естественно, всех котов, обитавших в конюшне, из дому нещадно гоняли. Мне бы тоже следовало немедленно прогнать наглого кота и проветрить коридор, иначе у мамы мог начаться очередной страшный приступ удушья, когда она лишалась возможности вздохнуть, а лицо у нее сперва становилось белым, как бумага, а потом каким-то изжелта-серым. У нее было слабое сердце, и во время последнего приступа лондонский специалист весьма сурово предупредил ее, что следующего приступа ни в коем случае нельзя допускать, ибо это смертельно опасно. С тех пор запрет на кошек стал еще более строгим, и я наверняка спасла бы кого-то из слуг от увольнения, попросту выгнав этого кота, пока мама не поднялась наверх, чтобы переодеться.

Я направилась к коту, и вдруг что-то заставило меня остановиться и замереть на месте, хотя в голове у меня не было никакой конкретной идеи, никакого плана. Мной руководила исключительно страсть; казалось, я начисто утратила собственную волю. Мне хотелось одного: остаться с Гарри наедине. Я боялась острого взгляда матери и ее инстинктивного понимания моих порочных устремлений, которые она прямо-таки носом чуяла. Мои зеленые глаза встретились с такими же зелеными глазами кота, и я поняла: вот ключ к решению этой проблемы; вот условие маминого отсутствия. Мы с котом словно поговорили друг с другом. Моя рука сама нажала на щеколду, и дверь в ее спальню сама приотворилась, и кот, точно всю жизнь прожил в этом доме как член семьи, неторопливо потянулся и вошел, гордо задрав хвост, в хозяйскую спальню. А я закрыла за ним дверь, не совсем еще понимая, ЧТО я делаю. Я даже не была до конца уверена, я ли впустила в мамину спальню кота, или кот сам туда вошел, а моя рука – независимо от меня – только открыла ему дверь. Кот, мама, Гарри и я, казалось, угодили в некую паутину, сплетенную каким-то огромным пауком. Во всяком случае, я действовала столь же бездумно, как и этот кот. Но, когда я спустилась в гостиную, лицо мое было столь же ясным и спокойным, как река Фенни в летний день, а глаза так же сияли и были столь же непроницаемы, как у того кота, что находился сейчас в изящной маминой спальне.

Я немного посидела с Селией, потом она стала петь, а я аккомпанировала ей на фортепьяно и даже спела с нею вместе небольшой дуэт, причем ее тоненький, как у птички, голосок очень даже неплохо звучал в сочетании с моим, значительно более низким и сильным голосом. Затем Селия и Гарри запели какую-то народную песенку, и я, воспользовавшись моментом, извинилась, вышла из гостиной и снова поднялась наверх.

Благословенный кот уже успел нагадить на пол, и мне пришлось все это убирать, а он нежился на постели, свернувшись прямо на подушке, где ночью будет лежать мамина голова. Схватив кота за шкирку, я сбежала вниз по черной лестнице и вынесла его к самым дверям конюшни. Кот убежал не сразу; он, не мигая, смотрел на меня – этакий благоразумный конспиратор, понимающий, что теперь у нас с ним общая тайна.

В тот вечер спать все легли довольно рано, но где-то около полуночи я была разбужена хлопаньем дверей и топотом бегущих ног. Я догадалась, что это мамина горничная бегала на кухню за поссетом [10] и грелкой. Я хотела даже встать и спросить, не могу ли чем-нибудь ей помочь, но в постели было так тепло и уютно и меня так одолевал сон, что я была не в силах сдвинуться с места. Так, размышляя, не стоит ли мне все-таки встать, я снова заснула.

Когда я утром зашла к матери, окна у нее в спальне были закрыты шторами и вся комната провоняла камфорой и лавандовой водой. Мама совершенно неподвижно лежала на огромной кровати, и лицо у нее было таким же белым, как та подушка, на которой накануне спал кот, на которой он вылизывал свою грязную шерсть.

– Прости, дорогая, но я совсем не могу разговаривать. Я чувствую себя совершенно больной, совершенно разбитой, – еле слышно сказала она. – Пожалуйста, успокой Гарри. Пусть не тревожится – я немного полежу, и скоро мне станет лучше.

Я пробормотала что-то сочувственное, наклонилась и поцеловала ее. Ее лицо было болезненно напряженным и ужасающе бледным. От страха и сострадания у меня больно застучало в висках и гулко забилось сердце, когда я увидела, как туго натянута кожа у нее на лбу, и услышала, как хрипло, с трудом она дышит. Но по моим глазам, как и по глазам того кота, ничего прочесть было нельзя. И я убеждала себя: я ведь ничего заранее не планировала и никакого преднамеренного преступления не совершала. Просто в Широком Доле действует магия ненадежных, склонных к обману древних богов, и я могу лишь слепо следовать их желаниям и велениям. Это они породили во мне неукротимое и страстное влечение к Гарри, которое, в свою очередь, заставило и того кота сидеть у дверей маминой спальни и ждать меня. И теперь мама лежит в темной комнате и борется с мучительным удушьем, а я, видя ее страдания, тоже чувствую себя совершенно больной – больной и от жалости к ней, и от беспокойства на свой счет.

– Мамочка, – тихонько окликнула я, надеясь, что она улыбнется и эта улыбка меня успокоит, убедит, что это всего лишь преходящее недомогание. Что она, хоть и бледна как смерть, все еще дышит, что ее болезненно трепещущее сердце все еще бьется. Ничего, через несколько дней она поправится, у нее еще будет время, чтобы научиться любить и ценить меня. И со временем она, возможно, перестанет так обожать Гарри, и тогда я стану ее любимой, поистине безупречной дочерью.

Мать устало приоткрыла глаза, увидела мое встревоженное лицо и сказала с еле заметным нетерпением:

– Все хорошо, Беатрис. Ступай завтракать, а потом, если хочешь, поезжай на прогулку. Не беспокойся, мне нужен только отдых.

Я услышала в голосе матери отчетливое желание избавиться от моего присутствия, и меня это больно задело, словно она все еще могла причинить мне боль. Даже не улыбнувшись, мама отвернулась от меня, а я так ждала ее улыбки. Ну что ж, оставаться дольше не было никакой необходимости. Я вышла и с легким щелчком закрыла за собой дверь, а потом весь день старалась о матери даже не думать.

Поскольку к обеду мама, естественно, не спустилась, мы с Гарри сидели за обеденным столом вдвоем и впервые в жизни лицом друг к другу – он во главе стола, а я на противоположном его конце. Разговаривали мы приглушенными голосами, хотя комната мамы была слишком далеко, чтобы мы могли ее побеспокоить. Этот полушепот в притихшем доме еще больше подчеркивал ощущение почти полного уединения, и наша освещенная столовая казалась единственным островком мира и согласия не только в огромном темном доме, но и на всей темной земле. Я осталась с Гарри, поджидая, пока он допьет свой порто, а потом мы вместе перешли в гостиную и стали играть в карты, пока Страйд не вкатил туда чайный столик. Я разлила чай и передала Гарри его чашку. Наши пальцы при этом соприкоснулись, и я улыбнулась, но не вздрогнула. После чая мы еще довольно долго сидели в дружелюбном молчании перед камином. Гарри смотрел на горящие дрова в камине и каждый раз, поднимая на меня глаза, улыбался, и я тоже ласково улыбалась ему в ответ.