Чтение онлайн

Я, склонив голову над тазом, плеснула себе в лицо холодной водой и, не поднимая головы, как слепая, потянулась за полотенцем. Мне не хотелось, чтобы мама видела выражение моего лица, ибо я не сумела сдержать слезы гнева и страха. Зарывшись лицом в мягкое полотенце, я прижала его к глазам – их так и жгли горячие слезы. Нет, несчастной я себя не чувствовала; зато я чувствовала, что в данный момент вполне способна убить. Или, по крайней мере, ударить. Мне, например, очень хотелось в кровь разбить хорошенькое личико Селии и выцарапать ее коричневые телячьи глаза. Мне хотелось заставить Гарри страдать всеми муками грешников; хотелось, чтобы он полз ко мне на коленях и молил о прощении. И поистине невыносимую боль причиняла мне мысль о том, что Гарри и Селия будут постоянно оставаться наедине, и путешествуя в почтовой карете, и останавливаясь в гостиницах, и обедая лишь в обществе друг друга, без родственников и друзей. Они будут иметь полную возможность в любой момент ускользнуть куда-то и целоваться или ласкать друг друга, если им того захочется. Я же, изнывая от страсти и одиночества, буду вынуждена ждать возвращения Гарри, точно никому не нужная старая дева!

А еще я злилась потому, что всего несколько часов назад, прошлой ночью, лежа с Гарри на жестком полу, я была совершенно счастлива и уверена в том, что мою жизнь никогда больше не будут планировать другие, что моя судьба не станет, как плющ, обвиваться вокруг чужой судьбы, опираясь на нее. Я была уверена, что в моих руках и сердце Гарри, и тайный ключ к его извращенной чувственности, а значит, и ключ от Широкого Дола. И вот теперь моя мать сообщает мне новость о том, что Гарри и Селия планируют длительный свадебный вояж, а я обладаю не большей значимостью в семье, чем любая другая дочь, да еще и младшая.

– Это идея Гарри? – спросила я, выныривая из-под полотенца и начиная одеваться, но стараясь не поворачиваться лицом к матери, сидевшей на подоконнике.

– Нет, они это вместе придумали. Ты же знаешь, они вечно вместе распевают всякие итальянские песенки, – благодушно сказала она, – вот Гарри и пришло в голову, что Селии, наверно, понравилось бы послушать эти песни в исполнении самих итальянцев. Да мало ли какие еще глупости они могли напридумывать. Они, правда, обещали, что поедут ненадолго, всего месяца на два-три. И к Рождеству уже будут дома.

Я невольно охнула, но мама, к счастью, этого не расслышала; а я поспешно отвернулась, якобы расчесывая перед зеркалом волосы, чтобы она не заметила, как побелело мое лицо. Вся моя старая боль, все мои страстные мечты о надежной руке, на которую я могла бы опереться, о любви, которой я могла бы верить всем сердцем, – все это вновь на меня нахлынуло. Но теперь та боль стала гораздо сильнее – ведь я отдалась Гарри и знала, что это значит: быть им любимой. Я, возможно, сумела бы прожить без его любви. Как сумела бы прожить и не будучи главной в Широком Доле. Но я понимала, что не смогу жить и без того, и без другого. Тем более невыносимо было представить себе, что вскоре другая женщина обретет здесь и любовь, и власть. Если Селия станет для Гарри любимой женой, то уже ничто не помешает моей матери доминировать надо мной. Ничто не спасет меня от пустой и бессмысленной жизни дочери, покорной долгу. Ничто не помешает матери выдать меня за первого же подходящего жениха, который бог знает откуда появится на нашем пути. Если я сейчас потеряю Гарри, я потеряю все самое желанное в жизни – и любовь, и наслаждение, и землю. В точности как и говорил Ральф.

Нет, их поездке необходимо помешать! Я прекрасно понимала – потому что знала Гарри: если он в течение двух месяцев будет находиться наедине с Селией, то непременно в нее влюбится. Да и она не устоит перед ним. Разве можно долго сопротивляться его очарованию? Я не раз видела, как нежно он способен обращаться с перепуганным жеребенком или с раненой гончей, и знала, что он гордится своим умением понимать других и своей способностью завоевывать доверие любого робкого существа. Он будет считать, что Селия холодна с ним потому, что с ней жестоко обращались дома, и поставит перед собой цель приручить ее, стать ей другом. А потом, узнав ее получше, поймет, что лучшую жену ему вряд ли удалось бы для себя отыскать.

Под застенчивостью и оборонительной холодностью Селия скрывала свою теплую и любящую душу. У нее определенно были и некие зачатки юмора, и Гарри нетрудно будет научиться вызывать ее легкий девичий смех и заставлять ее карие глаза весело блестеть. И они неизбежно проникнутся друг к другу симпатией, и однажды вечером после посещения оперы, или театра, или приятного обеда вдвоем Селия развеселится, подогретая вином и новой уверенностью в себе, и, когда Гарри захочет поцеловать ее, она на его поцелуй ответит. А когда он коснется ее груди, она не оттолкнет его руку, и он будет поглаживать ее по узкой гибкой спинке, нашептывая всякие нежные слова, и она будет улыбаться в ответ, потом обовьет его шею руками, и тогда… А я? Я буду им забыта!

Но ни одна из этих панических мыслей не отразилась на моем лице, пока мы с мамой спускались вниз к завтраку. Впрочем, когда мы вошли в столовую, я испытала новый приступ боли, увидев, с какой радостной улыбкой Гарри бросился к матери; однако и мне он улыбался столь солнечно и открыто. Я удовлетворилась чаем с крошечным тостом, зато Гарри был голоден как волк и буквально набросился на ветчину, холодный ростбиф, свежий хлеб, мед и тосты с маслом, а напоследок закусил еще и персиком. Мама тоже ела с аппетитом, смеялась и шутила с Гарри, словно и не была больна. Только я сидела молча на своем прежнем месте сбоку, а не в торце стола. И снова чувствовала себя никому не нужной.

– Беатрис выглядит так чудесно и кажется такой счастливой, что ей, по-моему, следовало бы чаще кататься верхом, – заметила мама, глядя, как Гарри отрезает себе еще ломоть мяса, потом прямо пальцами берется за белую полоску жира и сует в рот кусок ветчины. – Может быть, ты позаботишься о том, чтобы твоя сестра могла каждый день выезжать на прогулку? – Казалось, речь шла о какой-то домашней собачонке, которую нужно выгуливать.

– Пожалуй, – равнодушно откликнулся Гарри.

– А не могла бы она поехать на прогулку сегодня? Утром или после полудня? – продолжала мама. Я не выдержала и, оторвав взгляд от собственной тарелки, выразительно посмотрела на Гарри: «Сейчас! Сейчас! Скажи ей, что мы прямо сейчас помчимся с тобой в холмы! Мы спустимся в нашу лощинку, и я позабуду и о ревности, и о боли, и подарю тебе такое наслаждение, что ты и домой возвращаться не захочешь, как не захочешь и никогда в жизни обладать никакой другой женщиной!»

Но Гарри моего призыва не понял. Улыбаясь мне своей открытой, «братской» улыбкой, он сказал:

– Если не возражаешь, Беатрис, я обо всем позабочусь завтра. А сегодня я обещал лорду Хейверингу вместе с ним осмотреть его убежища для дичи, и мне как-то неловко опаздывать.

Он посмотрел на часы и решительно встал, собираясь уходить.

– Я сегодня вечером вернусь довольно поздно, мама. И останусь там обедать – если меня пригласят, конечно. Я не был у Селии уже три дня, так что наверняка придется извиняться!

Он наклонился, поцеловал маме руку, улыбнулся мне и, не оглядываясь, быстро вышел из комнаты. До меня ему не было никакого дела. Я слышала, как он протопал через холл, затем открыл и закрыл входную дверь. В комнате стояла такая тишина, что был отчетливо слышен даже хруст гравия на дорожке, когда конюх вывел его коня, а он, вскочив в седло, поехал прочь. Да, поехал прочь, словно любовь и страсть ничего не значат! Он уехал от меня, потому что глуп и не способен меня понять! Я отдала свое сердце глупцу…

Мама внимательно на меня посмотрела и сказала:

– Не огорчайся, Беатрис! Молодые всегда забывают о близких, когда готовятся к свадьбе. Тебе не следует винить Гарри за то, что он предпочитает общество Селии. Потом все устроится, нужно просто немного подождать. Я уверена, завтра он найдет время, чтобы съездить с тобой на прогулку.

Я кивнула, с огромным трудом заставив себя изобразить некое подобие улыбки.

И эта улыбка потом весь долгий день не сходила с моего лица.

В полдень мама собралась ехать с визитами, но из сочувствия ко мне и моему угнетенному состоянию не стала уговаривать меня сопровождать ее. Едва лишь ее карета скрылась из виду, я вывела свою лошадку и поехала к реке Фенни – но не в ту сторону, где был домишко Ральфа и его матери, а вверх по течению к одной глубокой заводи с чистой водой, где Гарри однажды пытался ловить рыбу. Там я привязала лошадь к кусту и ничком легла на землю.