Чтение онлайн

Нет, я не плакала и не рыдала. Я лежала молча, позволяя тяжелым волнам ревности и страданий омывать мою душу. Мне было ясно: Гарри не любит меня так, как люблю его я. Для него чувственность – это просто сиюминутное удовольствие, необходимый спутник вспыхнувшей страсти, легко достижимое наслаждение, которое столь же легко и забывается. Для меня же чувственность была моей сутью, а любовь и страсть – образом жизни. Гарри была важна некая внешняя жизнь: газеты, журналы, книги, мужчины-приятели, помолвка с Селией, визиты к Хейверингам и так далее. А для меня главным и единственным, о чем я действительно страстно мечтала, что было необходимо мне для того, чтобы не просто остаться в живых, но и жить полной жизнью, был Широкий Дол. Да, Широкий Дол и Гарри.

Но в данный момент у меня остался только Широкий Дол. Прижимаясь щекой к влажной, темной, лесной земле, я открыла глаза и увидела перед собой маленькие хрупкие росточки с сердцевидными листочками, отважно проталкивавшие свои худенькие стебельки сквозь плотный слой старой листвы. За их согнутыми от усилий верхушками виднелась серая лента Фенни, сверкавшей, как сплав олова со свинцом. В этом месте река текла почти бесшумно меж высокими берегами, заросшими папоротниками, среди которых, как яркие фонарики, светились желтые цветки крупных лютиков – и такие же яркие их отражения виднелись в сверкающей воде.

В реке было одновременно как бы два мира. Один отраженный, мир воздуха и ветра, качающихся деревьев и облачного неба, а второй подводный, мир чистого белого песка и желтых, как золотые самородки, камешков, лежащих на дне. В темных излучинах реки образовались заводи с торфянистым дном, черные и грозные, но на стремнине речная гладь сияла отраженным солнечным светом. В ярко-зеленых подводных травах, влекомых быстрым течением, пряталась молодая форель, юные угри и редкие в этих местах лососи. Среди пышных папоротников на берегу виднелись норы выдр и землероек.

Я продолжала лежать молча, пока не затих бешеный стук моего разгневанного сердца, пока мне не стало слышно ровное и такое надежное биение сердца Широкого Дола. Глубоко, глубоко в земле, так глубоко, что большинство людей никогда его и не слышат, бьется это огромное честное сердце. И сейчас оно говорило мне о терпении и мужестве, о том, чтобы я обратила все свои помыслы к этой земле, чтобы я навеки осталась с нею. Оно говорило мне, что душа моя запятнана грехами и кровью, что я уже преступила черту, а потому меня ждут и другие грехи, которые неуклонно поведут меня все дальше и дальше.

И я, не моргая, смотрела, как передо мною вновь проходит череда совершенных мной преступлений. Я снова видела ту страшную маску смерти на лице моего отца, погибшего от руки убийцы; снова слышала жуткий вопль Ральфа; видела, как, трепеща, падает с моего подоконника совенок, которого мы называли Канни. Широкий Дол говорил со мною, чувствуя мое одиночество и страстное желание любви, и биение его могучего надежного сердца твердило: «Не верь никому. У тебя есть только эта земля». И я вдруг вспомнила тот совет Ральфа, о котором он сам столь роковым для себя образом позабыл: всегда быть той, кого любят, и не позволять себе становиться той, кто любит. Никогда не совершать этой фатальной ошибки.

Я долго-долго слушала тайное биение сердца моей земли, его жестокие и мудрые советы, пока не почувствовала, что на щеке у меня отпечатались веточки и мертвые листья, а весь перед моей серой амазонки насквозь пропитался влагой, содержавшейся в почве, и стал почти черным. Только теперь я вдруг почувствовала холод, но охвативший меня озноб словно укрепил мою душу – так вода закаляет только что выкованный стальной клинок. Я снова села в седло и рысцой, как и полагается благовоспитанной девице, поехала к дому.

Мы пообедали рано, решив, что ждать Гарри не имеет ни малейшего смысла. Потом мы с мамой пили чай в гостиной, и она рассказывала мне о своих визитах и о последних сплетнях, которыми осчастливили ее наши соседи. Я разливала чай, стараясь вовремя кивать и всячески изображать заинтересованность. Затем мама встала и сказала, что, пожалуй, пойдет спать, а я подбросила еще полено в камин и сказала, что еще немного посижу и почитаю. Она поцеловала меня, пожелала мне спокойной ночи и ушла. Я сидела совершенно неподвижно, точно чаровница в волшебной сказке, неотрывно глядя на огонь, горящий в камине.

Наконец я услышала, как тихо отворилась входная дверь и Гарри на цыпочках прошел через холл, считая, видимо, что все давно спят, но, заметив свет в гостиной, вошел туда. Разумеется, все было именно так, как я и думала. Гарри слишком много выпил и был совершенно неудовлетворен; это чувствовалось даже по его походке, какой-то излишне резкой. Его голубые глаза так и сверкали.

– Беатрис! – выдохнул он мое имя – так умирающий от жажды молит: «Воды!»

Я молча улыбнулась улыбкой чаровницы и позволила магии моего тела увлечь Гарри, привести его от порога к моим ногам, и он, упав передо мной на колени, неуверенно, каким-то извиняющимся тоном сказал:

– Мне казалось, что сегодняшний день нам лучше провести врозь. Я должен был подумать.

Внешне я не проявила ни малейших признаков нетерпения в ответ на эту глупую ложь. Подумать он должен! Вот уж действительно смешно. Я прекрасно понимала, что Гарри просто растерялся, утратил самообладание, испугался моей и своей чувственности, испугался греха и его последствий, вот и удрал к холодной Селии, спасаясь от того жара, что ждал его дома. И мне совсем нетрудно было себе представить, что произошло в Хейверинг-холле. Селия и ее хорошенькие младшие сестры весь день поддразнивали его, раздражая своим сюсюканьем, а потом доброе вино лорда Хейверинга и несколько щедро наполненных бокалов порто добавили ему храбрости, и он упросил Селию погулять с ним в саду при луне. Затем он, вероятно, вновь попытался ее поцеловать и наткнулся на ее испуганный отказ или даже яростное сопротивление, а потом, распаленный, но не получивший ни малейшего удовлетворения, вернулся домой и бросился к моим ногам. Но с его стороны это была вовсе не любовь. А значит, и с моей стороны ее не будет.

– Надеюсь, ты не была против моей поездки туда? – осторожно спросил он, глядя на меня; потом взял меня за руку, но я на это прикосновение не ответила. И вид у меня был такой, словно я не понимаю, почему я, собственно, могла бы быть против. Я смотрела на огонь, горевший в камине, и в моих широко раскрытых зеленовато-ореховых глазах отражались языки пламени, когда я с вежливым интересом слушала Гарри. – Я боялся того, что мы стали любовниками, – честно признался он, не сводя глаз с моего лица. Я же по-прежнему молчала, и во мне крепла уверенность в собственных силах, но душа моя все еще была охвачена холодом после долгого лежания на сырой земле и тех печальных открытий, которые я там, в лесу, сделала. Я твердо знала, что никогда не полюблю того, кто недостаточно сильно любит меня.

Гарри умолк, и я позволила возникшей паузе затянуться.

– Беатрис, – не выдержав, снова начал он, – я сделаю все, что угодно…

В его голосе явственно звучала мольба. Я победила.

– Мне пора спать, – сказала я и встала. – Я обещала маме, что не буду сидеть допоздна. Мы, собственно, не ожидали, что ты так рано вернешься.

– Беатрис… – снова сказал он, глядя на меня.

Если бы я ослабила контроль над собой, если бы позволила себе хоть пальцем коснуться его золотистых кудрей, я бы, наверное, не выдержала. Я вместе с ним упала бы на коврик перед камином и позволила бы ему овладеть мною. А наутро он снова отправился бы к Селии просить прощения и так мотался бы туда-сюда, точно маятник, отсчитывающий дни моей тоскливой жизни. Нет, я должна была выиграть это сражение! Я знала: если я хоть раз проиграю Гарри, то утрачу не только его любовь, любовь единственно желанного мне мужчины, но и Широкий Дол. Я всю свою жизнь, все свое счастье поставила на кон ради этого нерешительного, чересчур мучимого совестью существа, и победа должна была остаться за мною. Моими козырями в сражении с совестью Гарри, в соперничестве с его доброй и милой невестой были природная страстность его натуры и тяга к извращенным наслаждениям, которые дарила ему я; болезненный тычок хлыстом в ляжку, вкус крови во рту, искусанные мной в порыве страсти губы – ничего этого он никогда не будет иметь с нежной Селией.