Чтение онлайн

Каждый житель Делфта XVII века знал. где находится Делфтская палата. VOC играла чрезвычайно важную роль в экономике Делфта, и это было общеизвестно. Если бы кто-то из местных стоял вместе со мной на дальнем краю гавани в той точке, где Старый канал проходил под Часовенным мостом между Схидамскими и Роттердамскими воротами и впадал в Колк, он без труда мог бы указать на красные черепичные крыши комплекса складов и контор VOC Точно так же он мог бы указать на юг вдоль канала, в направлении Делфсхафена, Схидама и Роттердама, городских морских портов в устье реки Рейн. Эта часть Делфта представляла собою коммерческое лицо города, отсюда его жители торговали со всем миром. Как только мы распознаем здание VOC среди изображенных строений, выбор темы для «Вида Делфта» уже не кажется случайным и беспристрастным.

Несмотря на заметное присутствие VOC и на картине, и в Делфте, нет никаких свидетельств того, что Вермеер лично был связан с этой организацией. Его дед почти обанкротился, спекулируя акциями VOC в первые годы существования компании, после чего семья больше с нею не связывалась. Но ни одна делфтская семья не могла по-настоящему избежать влияния VOC. Отец Вермеера, Рейнер Вос (на момент рождения Рейнера семья еще не приняла фамилию Вермеер), торговец произведениями искусства и хозяин постоялого двора, может, и не работал на Ост-Индскую компанию, но он обслуживал тех, кто проезжал через Делфт, а большинство гостей прибывали по делам компании. Так что и художник вполне мог оказаться в этой орбите. Скажем, в Амстердаме Рембрандт ван Рейн получал солидные гонорары за написание портретов директоров VOC. Но, насколько нам известно, Вермеер не писал портретов на заказ. Делфт, может, и был городом компании, но Вермеер так и не стал ее художником.

Он никогда не работал на VOC, чего не скажешь о десятках тысяч голландцев. Команда голландских историков подсчитала, что за первые десять лет деятельности компании, в первое десятилетие XVII века, 8500 мужчин покинули Нидерланды на кораблях VOC. В течение каждого последующего десятилетия эта численность постепенно увеличивалась. К 1650-м годам каждые десять лет из страны уезжали более 40 тысяч человек Около миллиона человек совершили морское путешествие из Голландии в Азию за два столетия между 1595 и 1795 годами. В основном это были молодые люди, которые предпочитали службу в Ост-Индской компании прозябанию в тесных домах или скудному наследству. Азия олицетворяла для них надежду на лучшую жизнь в других местах. По меньшей мере трое двоюродных братьев Вермеера были среди эмигрантов, служивших в VOC. Как следовало из завещания брата его отца, Дирка ван дер Минне, в 1675 году двоюродный брат художника Клаас работал «хирургом в Ост-Индии», а племянники Клааса, Арьен и Дирк Герритсун ван Санен, «оба находились в Ост-Индии» на момент оглашения завещания.

Не весь этот миллион, но многие тысячи прошли через Делфт по пути на Восток, направляясь вниз по каналу в Роттердам в устье Рейна. Вермеер наверняка сталкивался с ними, когда еще ребенком на постоялом дворе своего отца слышал хвастовство тех, кто уезжал на Восток, и небылицы тех, кто возвращался из дальних стран. Не всем уезжавшим было суждено вернуться. В реальности шансы были невелики. Из каждых трех человек, отправлявшихся на корабле в Азию, двое не возвращались. Некоторые умирали по дороге, и еще больше людей — после прибытия на место, от болезней, к которым не имели иммунитета. Но не только смертность удерживала мигрантов от возвращения на родину. Многие предпочли остаться в Азии; одни — чтобы избежать позора неудачи по возвращении домой, другие — потому что смогли начать новую жизнь и не хотели возвращаться к прошлому. Несмотря на значительные людские потери, VOC процветала, а вместе с ней процветали и Нидерланды.

Возможности Европы вести коммерческие операции по всему миру в немалой степени зависели от новых технологий, сопутствующих морской торговле. В 1620 году английский ученый Фрэнсис Бэкон выделил три «механических открытия», которые, по его мнению, «изменили облик и положение вещей во веем мире». Одним из таких открытий стал магнитный компас, благодаря которому мореплаватели могли пересекать океанские просторы вне видимости суши и при этом знать местоположение корабля. Другим изобретением названа бумага, позволившая торговцам вести подробные записи, необходимые для многочисленных сделок, и поддерживать объемную переписку, которой требует торговля на дальние расстояния. Третьим открытием стал порох. Без быстрого развития баллистики, которого добились производители оружия в XVI и XVII веках, европейским коммерсантам за рубежом было бы непросто подавить сопротивление нежелательным торговым соглашениям на местах и защитить прибыль. VOC воспользовалась возможностями всех трех изобретений, чтобы построить торговую сеть, которая простиралась до Восточной Азии. «Ни одна империя, ни одна секта, ни одна звезда, — утверждал Бэкон, — не обладали большей властью и не произвели большего влияния на человечество», чем эти три изобретения.

Бэкон, как известно, не подозревал, что все три открытия родом из Китая, и отмечал их «темное и бесславное» происхождение. Если бы ему сказали про их китайские корни, он бы не удивился. Благодаря красочным описаниям монгольского двора второй половины XIV века [3] в «Путешествиях Марко Поло» Китай занимал особое место в народном воображении. Европейцы грезили о нем как о месте немыслимых масштабов власти и богатства. Эта идея заставила многих поверить, что самый короткий путь в Китай должен стать и самым быстрым путем к их собственному обогащению и власти, и побудила заняться поисками такого маршрута.

Стремление попасть в Китай стало силой, которая неумолимо повлияла на ход истории XVII века не только в Европе и Китае, но и в большинстве регионов мира. Вот почему Китай скрывается за каждой историей в этой книге, даже за теми, которые, на первый взгляд, не имеют к нему никакого отношения. Соблазн китайских богатств преследовал мир XVII века.

Всплеску миграции в XVII веке предшествовало влечение к Китаю, оно уже в XVI веке стало определять европейский выбор. XVI век запомнился как время открытий и жестоких столкновений, неожиданных удач и роковых ошибок, пересечения и закрытия границ, создания связей, опутавших весь мир. XVII век открыл новую страницу. Первые встречи переходили в устойчивые обязательства; случайные обмены развились в регулярную торговлю; язык жестов вытеснялся пиджинскими диалектами и реальным общением. Фактор мобильности стимулировал все эти изменения. Все больше людей перемещались на дальние расстояния и оставались вдали от дома дольше, чем когда-либо прежде в истории человечества. Все больше людей вступали в сделки с чужеземцами, чьих языков они не знали и чья культура казалась им диковинной. В то же время все больше людей изучали новые языки и приспосабливались к незнакомым обычаям. Эпоха первых контактов в основном закончилась. XVII век стал веком повторных контактов.

При повторных контактах динамика встреч меняется. Взаимодействие становится более устойчивым и чаще повторяется. Однако его результаты нелегко предсказать или понять. Иногда повторные контакты вызывают глубокую трансформацию повседневных практик — то, что кубинский писатель Фернандо Ортис назвал «транскультурацией». В других случаях они провоцируют сопротивление, насилие и потерю идентичности. В XVII веке повторные контакты чаще приводили к чему-то среднему между этими двумя крайностями: к выборочной адаптации в процессе взаимного влияния. Вместо полной трансформации или смертельного конфликта — переговоры и заимствование; вместо триумфа и поражения — взаимные уступки; вместо изменения культур — их взаимодействие. Людям приходилось приспосабливаться, менять свои действия и мысли, чтобы справляться с культурными различиями, отражать непредвиденные угрозы и осторожно реагировать на столь же неожиданные возможности. Это было время не воплощения грандиозных замыслов, а импровизации. Эпоха географических открытий в основном завершилась, эпоха империализма еще не наступила. XVII век был веком импровизации.

Изменения, вызванные этим стремлением к импровизации, были неуловимы, но глубоки. Вспомним еще раз Дун Цичана, художника из Шанхая. Дун Цичан принадлежал к первому поколению китайцев, увидевших европейские гравюры. Миссионеры-иезуиты привезли некоторые образцы в Китай, чтобы в наглядной форме помочь новообращенным представить себе жизнь Христа. В живописи самого Дуна 1597 год знаменует собой серьезный сдвиг в стиле, который заложил основы для появления современного китайского искусства. Высказывалось предположение, что визуальные приемы европейских гравюр подтолкнули Цичана к этому новому стилю. Или возьмем нашего художника из Делфта. Вермеер принадлежал к первому поколению голландских художников, которые увидели китайскую живопись, выполненную реже на шелке или бумаге, чаще — на фарфоре Полагают, что использование «делфтского синего», предпочтение не совсем белым фонам, чтобы оттенить синий цвет [4] , пристрастие к искажению перспективы и укрупнению передних планов (что заметно в «Виде Делфта»), а также выбор в пользу незаполненного фона выдают китайское влияние. Учитывая, как немного мы знаем о Вермеере, и то, насколько хорошо мы это знаем, маловероятно, что когда-либо появятся доказательства, позволяющие принять или опровергнуть та — кое предположение. Это просто влияние, но невозможное поколением ранее. Намеки на подобное межкультурное влияние настолько тонкие, что они почти незаметны, — как раз то, чего нам следует ожидать, возвращаясь в XVII век.

Таким образом, картины, в которые мы заглянем в поисках примет XVII века, можно рассматривать не только как двери, куда можно войти, чтобы заново открыть для себя прошлое, но и как зеркала, отражающие множество причин и следствий, породивших прошлое и настоящее. Буддизм использует подобный образ для описания взаимосвязи всех явлений. Это так называемая сеть Индры. Создавая мир, Индра сотворил его в виде паутины, и к каждому узелку в той паутине привязана жемчужина. Все, что существует или когда-либо существовало, каждая мысль, которую можно обдумать, каждый исходный факт, который истинен, — каждая дхарма, выражаясь языком индийской философии, — это жемчужина в сети Индры. Каждая жемчужина не просто связана с любой другой жемчужиной нитью паутины, на которой они подвешены, а на поверхности каждой жемчужины отражаются все остальные драгоценные камни сети. Все, что существует в сети Индры, подразумевает все остальное, что существует.

Вермеер оценил бы эту метафору. Он любил изображать на своих картинах изогнутые поверхности, отражающие все, что вокруг. Стеклянные сферы, медная посуда, жемчуг — как и камера-обскура, которую он, вероятно, использовал для работы, — подходили для раскрытия реальности за пределами той, что находилась непосредственно перед ним. Не менее чем на восьми своих картинах Вермеер изображает женщин в жемчужных серьгах. И на этих жемчужинах прорисовывает едва заметные формы и силуэты, намекающие на очертания комнат, в которых обитают модели. Пожалуй, самый поразительный эффект производит жемчужина на картине «Девушка с жемчужной сережкой». На поверхности этой большой жемчужины — настолько большой, что, вероятно, это вовсе не настоящая жемчужина, а стеклянная капля, покрытая лаком для придания ей жемчужного блеска, — мм видим отражение воротника девушки, ее тюрбана, света, падающего слева из окна, и нечеткий контур комнаты, где она сидит [5] . Присмотритесь повнимательнее к одной из жемчужин Вермеера, и в поле зрения всплывет его призрачная студия.