Чтение онлайн

Эта бесконечная отражательная способность указывает на величайшее открытие, сделанное людьми в XVII веке: что мир, подобно жемчужине, представляет собой один земной шар, подвешенный в космическом пространстве. Им предстояло принять идею мира как непрерывной поверхности, где нет места, которого нельзя достичь; нет места, которое повторяется где-то еще; а все события происходят в одном общем мире. Им предстояло жить в реальности, пропитанной постоянным беспокойством, когда люди находились в постоянном движении, а вещи перевозились на другой край земли, чтобы покупатель тут мог приобрести то, что изготовил мастер там. Бремя реальности заставляло людей думать о своей жизни по-новому, оторваться от привычных взглядов. Кто-то, как Сун Инсин, автор первой китайской энциклопедии технологий «Использование творений природы» (1637), видел в этой мобильности признак жизни в лучшие, более открытые времена. «Повозки с дальнего юго-запада пересекают равнины дальнего северо-востока, — восторженно пишет он в предисловии к своей энциклопедии, — чиновники и купцы с южного побережья свободно путешествуют по Северо-Китайской равнине». В прежние времена «приходилось обращаться к каналам международной торговли, чтобы приобрести меховую шапку» из далеких стран, но теперь ее можно было купить у галантерейщика на соседней улице.

Для других людей формирующаяся глобальная мобильность не просто изменила их представление о мире, но и расширила горизонты и открыла возможности, о которых несколькими десятилетиями ранее никто даже не мечтал. Сколько бы радости ни приносило Сун Инсину осознание существования нового обширного мира, ему суждено было оставаться кабинетным ученым, упрятанным в глубине Китая, вдали от океана, которого он, скорее всего, и не видел, не говоря уже о том, чтобы пересекать океанские просторы. Однако будь у китайского энциклопедиста возможности ею голландского современника, он вполне мог бы стать кем-то вроде Виллема Корнелиса Схаутена. Схаутен был родом из нидерландского порта Хорн, откуда вышли многие голландские мореплаватели первого поколения. Впервые он совершил кругосветное плавание между 1615 и 1617 годами, а затем вернулся в азиатские воды на судах VOC в 1620-х годах. К сожалению, Схаутен не пережил долгого морского путешествия домой через Индийский океан в 1625 году. Он умер по неизвестной нам причине незадолго до того, как его корабль достиг бухты Антунгила на восточном побережье Мадагаскара, и был похоронен там же. Анонимная эпитафия в стихах воспевает его как олицетворение духа эпохи.

Поэт мог бы оплакивать смерть храбреца Схаутена, потерпевшего неудачу на пути в родной Хорн, но нет. Он отмечает гибель моряка как большой успех, кульминацию жизни, которую тот выбрал для себя.

В XVII веке смерть вдали от родины виделась не изгнанием Схаутена, а обретением постоянной обители в мире, о котором он мечтал. Если бы когда-нибудь Схаутен устал от Мадагаскара, конечным пунктом его путешествия стал бы не Хорн, а рай.

В XVII веке людьми по обе стороны земного шара владело горячее стремление пройти «по неизведанному каналу в морях между Востоком и Западом»; сократить это некогда непреодолимое расстояние через путешествия, контакты и новые знания; заложить место рождения мира своей мечты. Этот огонь полыхал в сердцах людей XVII века. Не все были в восторге от беспорядка и неурядиц, порожденных страстью великих и нетерпеливых умов. В 1609 году китайский чиновник жаловался, что вихрь перемен в конечном счете приводит к тому, что «богатые становятся богаче, а бедные становятся беднее». Даже у Виллема Схаутена, возможно, возникали сомнения по поводу целесообразности всей этой затеи, когда он лежал на подвесной койке, погружаясь в небытие. Но в водоворот движения было втянуто множество людей, которые верили, что они тоже могут опередить бег солнца. Их мир — а он быстро становился нашим миром — уже не мог быть прежним. И неудивительно, что художники, привязанные к дому, такие как Ян Вермеер, улавливали проблески перемен.

У Вермеера наверняка было несколько шляп. Никаких документальных упоминаний об этом не обнаружено, но ни один голландец его возраста и статуса не появлялся на публике с непокрытой головой. Присмотритесь к фигурам на переднем плане «Вида Делфта»: у всех, и у мужчин, и у женщин, на голове шляпы или другие головные уборы. Бедняк довольствовался войлочной шляпой, известной как клапмутс, но те, кто побогаче, щеголяли в шляпах наподобие той, что на картине «Офицер и смеющаяся девушка» (илл. 2). Не стоит удивляться при виде офицера в роскошном головном уборе в помещении. На полотнах Вермеера мужчина с непокрытой головой обычно изображен за работой: это учитель музыки или ученый. Ухажер же не появляется без шляпы. Обычай, согласно которому мужчины снимали шляпу при входе в здание или при встрече с женщиной (почти забытый сегодня), в те времена еще не соблюдался. Европейский джентльмен обнажал голову только перед своим монархом, но, поскольку голландцы гордились тем, что не кланяются ни одному монарху, и презирали тех, кто поступал иначе, шляп они не снимали. Вермеер носит шляпы в двух сценах, где изображает самого себя. В образе музыканта на картине «Сводница» он появляется в экстравагантном берете, ниспадающем почти до плеч. В «Аллегории живописи», написанной десять лет спустя, на нем куда более скромный черный берет, даже тогда служивший отличительным знаком: художника.

Вермеер исполнял и другие социальные роли, которые требовали определенной одежды. Он состоял в гражданском ополчении Делфта и с гордостью носил престижное звание «меткого стрелка», хотя вряд ли умел обращаться с огнестрельным оружием — во всяком случае, никаких свидетельств тому нет. Пика, нагрудник и железный шлем указаны в описи имущества, которую жена, Катарина Болнес, составила после его смерти, подавая заявление о банкротстве. Но там не значится ни ружья, ни военного костюма. Судя по многочисленным портретам того периода, на которых изображены голландские джентльмены в таких костюмах, ему понадобилась бы большая фетровая шляпа, как у военного на картине «Офицер и смеющаяся девушка». Берет выглядел бы легкомысленно, железный шлем носить неудобно, да и надевали его только в бою. Участие в гражданском ополчении подразумевало определенный социальный статус, который нужно было подчеркнуть соответствующей одеждой, так что у Вермеера наверняка имелась шляпа, как на картине «Офицер и смеющаяся девушка».

Однако мы не знаем, принадлежала ли та шляпа Вермееру. В посмертной описи она не значится, но, поскольку шляпы такого фасона стоили дорого, а Катарине отчаянно не хватало денег, она вполне могла продать эту вещь в течение двух с половиной месяцев после смерти мужа и до подачи заявления о банкротстве. Что известно доподлинно, так это то, что в семье был шляпник. Дирк ван дер Минне, тот самый дядюшка, чьи сын и двое внуков пребывали в Ост-Индии на момент оглашения его завещания в 1657 году, был валяльщиком и шляпных дел мастером. Возможно, дядя Дирк изготавливал шляпы для Вермеера. И не исключено, что одну из них мы видим на картине «Офицер и смеющаяся девушка».

Шляпа и станет дверью, открывающейся внутрь этой картины, но прежде бегло рассмотрим само полотно. Что мы видим? Пышно одетый офицер в алом камзоле, изображенный преувеличенно крупно (эффект визуального искажения, излюбленный прием Вермеера), ухаживает за красивой молодой женщиной (полагаю, перед нами Катарина). Сюжет сцены может показаться сугубо частным, но он прочно принадлежит эпохе Вермеера, поскольку дает почти полное представление о новых правилах этикета, ретуширующих общение молодых мужчин и женщин в приличном голландском обществе конца 1650-х годов.

Несколькими десятилетиями ранее офицерам не дозволялось так вальяжно сидеть и болтать с женщинами более высокого положения. Обычай не допускал приватных встреч между ухажером и объектом его внимания. При жизни Вермеера правила флирта изменились, по крайней мере, в городской Голландии. Вежливость отодвинула на второй план воинственность как способ завоевать женщину. Романтика сменила наличные деньги в качестве валюты любви, а дом стал новым театром для проявления чувств и эмоций между полами. Мужчины и женщины по-прежнему договаривались о сексе и отношениях — как офицер и смеющаяся девушка, — но теперь эти разговоры были замаскированы под шутливый треп и не выглядели бартерной сделкой, а их целью виделись брак и солидный кирпичный дом с витражными окнами и дорогой обстановкой, а не час в постели.

По мере того как новые символы буржуазной жизни вытесняли звонкую монету и любезность пришла на смену грубости, взаимодействие мужчин и женщин становилось более сдержанным, более изощренным и утонченным. И потому художники, изображая сцены флирта, больше не помещали их в обстановку оживленного борделя, как делали это в XVII веке, но предпочитали домашние интерьеры. Вермеер жил на пороге этого сдвига в гендерных отношениях и связанных с ним живописных условностей. Картина «Офицер и смеющаяся девушка» показывает, как он трактует последствия такого сдвига.