Чтение онлайн

Аркебуза Шамплена сыграла еще одну роль в его кампании. Это случилось на следующий день после окончания битвы. Ценой поражения было в том числе и человеческое жертвоприношение. Ритуал не мог быть совершен на месте сражения. Алгонкины и гуроны проникли глубоко внутрь территории могавков и опасались скорого возвращения своих врагов, причем в еще большем числе. Внезапность, принесшая им первую победу, больше не сработает; так что надо было уходить. Но нельзя было оставить воинов-могавков, захваченных в плен, — молодые мужчины были слишком ценным трофеем, чтобы его потерять. Некоторых пленных забирали с собой, чтобы они по возможности стали частью племени победителей. Но хотя бы одного пленника следе «пело принести и жертву. Туземцы стреножили пленных, пере резав сухожилия на ногах, связали по рукам, погрузили в каноэ и погребли как можно быстрее на север. К заходу солнца они преодолели около сорока километров по воде — достаточное расстояние, чтобы совершить жертвоприношение. Дело предстояло серьезное, и оно заняло бы всю ночь.

Жертвоприношение могавки совершали, чтобы поблагодарить духов, которые помогли в битве, выказать им почтение за те знаки, что они подавали во снах, и чтобы духи воинов, убитых другими ирокезами во время предыдущих набегов, могли отомстить. Это был и обряд глубочайшей значимости для жертвы, высшим испытанием мужества которое отметило бы его как великого воина или унизило бы как труса. Обряд начался с приглашения спеть его боевую песнь. Пока он пел, туземцы доставали из костра горящие палочки и прижигали огнем его торс. Они делали это медленно. Испытание должно было продлиться до восхода солнца Всякий раз, когда воин-могавк терял сознание, ему на спину лили холодную воду, чтобы привести его в чувство. Ночь мучений закончилась на рассвете потрошением тела и ритуальным каннибализмом.

Шамплен хотел, чтобы все закончилось как можно скорее. Захваченный могавк не совершал никакого преступления, да и не обладал полезной информацией, а это, по европейским понятиям, исключает применение пыток.

«Мы не совершаем подобных жестокостей, — заявил Шамплен. — Мы убиваем противника на месте. Если вы хотите, чтобы я застрелил его из аркебузы, я сделаю это с радостью». С этими словами он зашагал прочь, демонстрируя свое возмущение. Огорченные союзники-туземцы предложили ему вернуться и застрелить жертву, если это доставит ему удовольствие. Шамплен добился своего — не потому, что туземцы признали его правоту и свою ошибку, а потому, что этикет требовал от них считаться с пожеланиями гостя. Возможно, они предполагали, что именно выстрелом из аркебузы французы приносили свои победные жертвы.

Очастеген и Шамплен снова объединились следующим летом и нанесли могавкам второе сокрушительное поражение. На их третью встречу, летом 1611 года, Очастеген привел с собой других вождей из Конфедерации гуронов. Обе стороны хотели договориться о расширении прямой торговли. В качестве залога доброй воли вожди гуронов подарили Шамплену четыре пояса из ракушек, известные как вампум: и денежная единица, и документ о заключении договора в местной культуре. Четыре пояса, связанных вместе, означали, что вожди четырех племен Конфедерации гуронов заключили союз с французами. Пояс Альянса четырех наций, как известно, сохранился до сих пор.

Вместе с вампумом вожди гуронов преподнесли Шамплену в подарок то, чего он желал больше всего: 50 бобровых шкурок. Гуроны, возможно, не понимали, зачем французам понадобились бесконечные запасы бобрового меха; знали только, насколько он ценен в их собственной культуре. Французы не собирались использовать шкурки, как это делали аборигены, для подбивки или отделки одежды блестящим мехом. Им нужен был подшерсток, который служил сырьем для изготовления войлока. Ворсинки бобрового меха имеют зазубринки и поэтому хорошо сцепляются при варке в токсичной смеси ярь-медянки и гуммиарабика с добавлением ртути (говорят, шляпники страдали помутнением рассудка из-за ядовитых паров, которые они вдыхали во время работы). В результате после валяния получается лучший фетр для изготовления великолепных шляп.

До XV века европейские шляпники изготавливали фетр из местного европейского бобра, но интенсивный отлов привел к сокращению популяции этих животных, а расчистка диких территорий в Северной Европе уничтожила естественную среду их обитания. Тогда торговля мехом переместилась на север, в Скандинавию, пока бесконтрольный промысел не привел к исчезновению скандинавских бобров, а вместе с ними и бобровых шапок.

В XVI веке шляпники были вынуждены использовать для изготовления войлока овечью шерсть. Шерстяной войлок не годится для головных уборов, поскольку он довольно грубый, впитывает влагу, я не отталкивает ее и теряет форму при намокании. Производители войлока добавляли немного кроличьего пуха для лучшего сцепления волокон, но им все равно не удавалось добиться необходимой прочности. Кроме того, шерсть выглядела непривлекательно из-за своего грязного цвета. Конечно, ее можно было покрасить, но натуральные красители, используемые производителями войлока, не отличались стойкостью, особенно в дождь. Шерстяному фетру также недоставало прочности и эластичности бобрового меха. Обычный головной убор голландской бедноты, клапмутс, делали из шерстяного войлока, потому он и выглядел бесформенным.

К концу XVI века открылись два новых источника бобровых шкур. Прежде всего Сибирь, где промышляли русские охотники. Однако расстояния были велики, а сухопутные перевозки из России — ненадежны, несмотря на попытки голландцев взять под контроль торговлю на Балтике, чтобы гарантировать доставку пушнины в Европу. Другим источником, открывшимся примерно в то же время, стала Канада. Европейцы, рыбачившие вдоль восточного побережья Северной Америки, где река Святого Лаврентия впадает в Атлантику, обнаружили, что тамошние леса полны бобров и местные охотники-индейцы готовы продавать их по хорошей цене.

Когда в 1580-х годах небольшие партии бобровых шкур из Канады начали поступать на европейский рынок, спрос резко вырос. Бобровые (касторовые) шляпы вновь завоевали огромную популярность. Сначала мода на них распространилась среди купцов, но в течение нескольких десятилетий ее подхватили придворные и военные чины. Вскоре каждый, кто претендовал на высокий социальный статус, должен был иметь «кастора», как называли эти шляпы.

В 1610-х годах цена на касторовую шляпу выросла в десять раз по сравнению с шерстяной фетровой, разделив покупателей на тех, кто мог позволить себе «кастор», и тех, кто не мог. Одним из последствий такого разделения стало бурное развитие вторичного рынка для тех, кто не мог «потянуть» новый кастор», но не хотел опускаться до клапмутса. Европейские правительства тщательно регулировали рынок шляпного секонд-хенда из-за обоснованного страха перед болезнями, переносимыми вшами.

Ярмарка тщеславия среди обладателей касторовых шляп, борьба за долю рынка среди производителей нее это заставляло шляпников придумывать все более необычные образцы, чтобы обойти конкурентов. Круговорот моды, тонкие различия в цвете и ворсе держали модников в тонусе, Тульи поднимались и опускались, сужались и расширялись, выгибались дутой и провисали, Поля начали расширяться в 1610-х годах, заворачивались вверх или вниз в зависимости от диктата моды, но неуклонно увеличивались в размерах. Настоящие щеголи выделялись красочными шляпными лентами с броскими украшениями. Мы не можем точно сказать, что прикреплено клеите шляпы на картине «Офицер и смеющаяся девушка», но такой головной убор был последним словом голландской мужской моды — хотя до конца его модной жизни оставалось лет десять.

Поставки бобровых шкур из Канады стимулировали спрос на головные уборы, что, в свою очередь, привело к росту потребительских цен и прибыли торговцев пушниной. Этот всплеск обернулся несказанным благом для французов, основавших свои первые крошечные колонии в долине реки Святого Лаврентия: он давал неожиданно прибыльный источник дохода для покрытия издержек, связанных с разведкой местности и колонизацией. Товары стоимостью один ливр, отправленные из Парижа, обменивались на бобровые шкуры, которые стоили 200 ливров на французском рынке. Торговля теснее привязывала коренные народы к европейцам. В первые годы местные звероловы думали, что ловко надувают своих торговых партнеров. «Бобр знает свое дело, — говорил с усмешкой траппер-монтанье французскому миссионеру. — Он приносит котлы, топоры, мечи, ножи, хлеб; короче, главный добытчик». Европейцев зверолов считал наивными из-за цен, что те давали за шкурки, особенно англичане в Новой Англии, которым он продавал свою добычу. «У англичан нет ни капли разума; они дают нам двадцать ножей за одну бобровую шкуру». Французы платили чуть меньше англичан. Европейские товары в местной экономике ценились гораздо больше, чем бобриные шкуры. Каждая сторона считала, что другая переплачивает, и обе в некотором смысле были правы, поэтому торговля и шла так успешно.

1609 год стал для Шамплена переломным в торговле пушниной. Десятилетним монополия, которой обладал сто консорциум, истекла, и корпорация парижских шляпников упорно боролась за то, чтобы покончить с ней и снизить цены на сырье. Шамплен сопротивлялся, опасаясь, что без монополии его проект станет финансово нежизнеспособным. До истечения срока действия монополии он обратился к королю Генриху IV с просьбой о его продлении. Его прошение удовлетворили, но не в полной мере — он получил еще один год. Так что с 1609 года бобровый рынок был открыт для всех желающих. Конкуренты тотчас подсуетились, и цены на бобровый мех упали на 60 процентов. У Шамплена оставалась единственная надежда — использовать личные связи с племенами и расположить свои фактории выше по реке, подальше от конкурентов. Чтобы удержать рынок гуронов, Шамплен символически обменялся «сыном» [11] (поздно женившись, он не обзавелся собственным потомством) с Очастегеном в залог взаимной поддержки. Так потеря королевской монополии подтолкнула Шамплена к дальнейшим исследованиям континента.