Чтение онлайн

Андреа на больничной койке, в ожидании врача. «После беседы с врачом тебе, пожалуй, можно будет ехать домой», — сказали медсестры. «Домой» — это, конечно, громко сказано. В Школьный поселок. А ей хочется сесть в поезд, приехать к Касперу и, побледнев, упасть перед ним в обморок, чтобы он, подняв ее, бледную и измученную, на руки, наконец-то понял, как ужасно он тосковал по Андреа. Но увы, вместо этого — на поезде к Большой площади маленького поселка, к голодному Марлону и мертвому автоответчику. Но прежде всего — к Врачу, который захочет услышать, почему она это сделала. А почему она это сделала? Потому что не знает, как жить без Каспера. Но разве двадцать таблеток — это решение? Нет, но это все-таки перемена, событие — и это лучше, чем бесконечная тоска и омерзительное одиночество, и невидимая боль, которую никто не замечает. Но отдаешь ли ты себе отчет в том, что, принимая эти таблетки, ты можешь серьезно повредить своему организму, что твое сердце в худшем случае может остановиться? Нет, об этом она не подумала, ведь таблетки просто исчезают. Это не вскрытые вены. Ты просто проглатываешь лекарство и запиваешь водой, а потом ждешь, когда тебя окутает туманом и контуры предметов станут расплываться в приятной нереальности. А если принимаешь таблетки в приступе паники, все же понимая, что они могут навредить, то после вызываешь «скорую», чтобы они указали следующий шаг, обозначили следующую сцену. А о том, что двадцать таблеток — это слишком много, ты догадываешься еще до того, но «до того» не существует: есть только рот, живот, душа, сердце, которым нужно забыться, которые нужно избавить от боли и одиночества.

А потом — длинный шланг в глотку, уголь и вода, иглы в вены, и ты просто лежишь и смотришь на тех, кто стоит рядом и думает: «Этой девушке хреново», — и тебе даже хочется улыбнуться, но в животе шланг, и ты просто не можешь улыбаться.

Да, дело и во внимании тоже, но об этом никому нельзя говорить.

Дело в телекамере, которая передает изображение Касперу: его сердце обливается кровью, когда он видит, как плохо Андреа. Ей кажется, что если бы она вышла в коридор, набрала его номер и сказала, что умирает, то он, наверное, сел бы в первый попавшийся поезд и примчался к Андреа («К моей Андреа», — думал бы он с печалью и нежностью). Его холодные ладони, согреваясь, касались бы ее бледных щек, постепенно наполняющихся цветом. Но такая ложь недопустима. О смерти лгать нельзя. Лучше бы это было правдой. Если бы только Врач с озабоченным видом вошел в палату, сел рядом и со вздохом произнес: «Андреа, ты смертельно больна»…

Но так думать, конечно, нельзя.

«Каспер, я умираю».

«О господи, я сейчас приеду, я еду!»

И сверхдоза любви исцеляет, и Каспер и Андреа живут долго и счастливо до конца своих дней — своей общей жизни — и больше никогда не расстаются. «Это пройдет. Мне сделали промывание желудка, Каспер».

Часы идут в невыносимом темпе.

У койки Андреа стоят две медсестры, пытаясь поймать ее взгляд.

— Нам нужно в последний раз измерить тебе давление и взвесить, пока не пришел врач.

— Понятно.

Андреа приходится перебраться в инвалидную коляску. В горле саднит. Избавление от шланга принесло облегчение, но, с другой стороны, это был необходимый каспероотвод. Андреа собирается сказать медсестрам, чтобы ей ни при каких обстоятельствах не сообщали ее вес. Что если весы покажут не то что нужно — больше пятидесяти пяти — пятидесяти шести… — это может повлечь за собой колоссальные разрушения.

— Пятьдесят восемь и шесть.

Цифры повисли в воздухе, прямо напротив уродливого тупика на картине. Они сорвались с губ одной из медсестер, в то время как другая записывала. Весы встроены в инвалидное кресло. Андреа остается лишь схватить и проглотить эти слова: адское лакомство! Застревают в горле большим желеобразным комком, самым большим в мире тирамису. Пятьдесят девять проклятых килограммов! Сердце гложет безысходность. Снова на диету — сил нет, но надо. Меряют давление. Абсолютно нормальное.

— Скоро придет врач.

Андреа не улыбается, не бледная и не хрупкая, и уж точно не худая. Даже без склонности к суициду. Просто пролежала ночь со шлангом в глотке и… с черными губами, Каспер.

Восемнадцать квадратных метров в Школьном поселке в Сконе. Андреа, Марлон и таблетки в шляпной коробке. Буфет — почти домашний бар, в компьютере множество слов — ее слов, а стены увешаны ее картинами. Одежда не в тон и совсем не удобная. Высокие каблуки, на ресницах сто слоев туши, так что глаза едва видно — не плакать!

Вместо Янны и Каролины теперь Лиза, Розмари и Хельга-младшая. И Касперу можно найти замену, запросто. Ну или по крайней мере забыть. Ручка-бумага, сидеть-смотреть, и вид из окна совсем другой. Всего лишь задний двор. Ни детской площадки, ни кладбища, ни парковки. Ни ожиданий у желтой занавески, ни знакомых звуков.

Андреа знает, что принимает слишком много лекарств, слишком много пьет, неправильно питается. Знает и хочет жить такой жизнью. Она выбрала вариант, который ее вполне устраивает, и ей нет дела до того, что говорят вокруг.

Окружающие, однако, дружно придерживаются того мнения, что Андреа живет настоящей жизнью. Интенсивной, изменчивой и отнюдь не бесцветной. Жизнь, которая никого не оставит равнодушным: ведь Андреа лежала в психушке, ее обижали в школе, она страдала нарушениями пищевого поведения, у нее были депрессии, она пережила замужество и склонность к суициду. Креативная и деструктивная, с изрядно покалеченной в детстве психикой. x Но этого мало. А может, и слишком много. Как бы то ни было, Андреа не близок образ, созданный окружающими.

Без трех таблеток «Собрила», возвращающих способность говорить и жестикулировать, ее многоцветье — лишь серое пятно на полу кухни. Настоящая жизнь — это пьяная, взъерошенная, крикливо одетая Андреа. Она должна быть неизбежной, и не знать, глядя в зеркало, грустно ей или весело, — но она живет, она пьет, улыбается и кокетничает. Никаких обязательств. Можно пить наедине с небом.

Путешествие с новыми однокурсниками. Они могли бы коварно ставить ей подножки, отпихивать локтями, но ничего подобного не происходит. Все они что-то пишут, у каждого из них есть свой — возможно, кошмарный — послужной список, из которого они черпают вдохновенные слова. Так зачем же им унижать такую же, как они, — нет, маленькую и жалкую в своем ослепительном, переливающемся всеми цветами несчастье Андреа?

Большой красивый дом, совсем непохожий ни на Бьеркгатан, 64, ни на дом у озера. Приветливый дом, мягкие потертые диваны, люди с бокалами в руках. Пиво, джин, вино. Отпечатки пальцев на бокалах, на стенах висят картины в мрачных тонах, портреты — такие, какими они должны быть. Андреа пьет и любит весь мир. В одной руке — рука Розмари, в другой — рука Лизы. Еще глоток, внутри разливается тепло, и вот что-то пробивается наружу (алкоголь — словно растворитель), что-то отчетливо красивое, и Андреа высвобождается, и вот в руке телефонная трубка, и номер набран.

— Каспер.

— Привет, это я, Андреа.

— Привет! — У него радостный голос. Удивленный, но радостный. Ведь правда? Пусть сейчас и поздно… Как будто скучал! Разве в одном-единственном слове можно услышать так много? Надо прислушаться.

— Прости, что я так поздно… я просто хотела сказать… что я скучаю по тебе.

Он молчит, он делает вдох, он произносит:

— Я тоже.

Он тоже! Бабочки вихрем бьются в груди, и Андреа знает, что все сложится, что во всем и правда, как говорит Лина-Сага, есть смысл. Конец — это начало, и все так просто: они должны быть вместе! Эти три месяца все изменили. Просто одной ночи для размышлений оказалось мало, а теперь все снова будет хорошо.

— Может быть, приедешь в гости? — спрашивает она. — Было бы чудесно…

ДА! Так он и говорит! ЧУДЕСНО. Голос робкий — такой, каким он общался по телефону в самом начале, еще до того как они привыкли друг к другу и перестали ценить то бесконечно прекрасное, чем была их общая жизнь.

Это могло бы стать заключительной сценой. Магия вернулась, и все кипит, растет, и ни капли боли. Все могло бы окончиться этим, но он так далеко! Андреа не может прикоснуться к нему! А это очень важно: они должны коснуться друг друга, преодолеть расстояние, обняться — вот тогда наступит развязка. Он говорит (снова!), что любит, поцелуй, THE END.