Чтение онлайн

Он стоял посреди её комнаты, и сначала пришла ярость. Глухая, всесокрушающая. Как она посмела? Убежать? После всего? После его… его чего? Его защиты? Его попыток? Его… его любви? Это слово мелькнуло где-то на задворках сознания, но он отшвырнул его как нерелевантное. Она нарушила правила. Его правила. Она сбежала.

Он выхватил телефон, набрал её номер. Прямой вызов. Ответил автоматический голос: «Абонент временно недоступен». Он сбросил, набрал снова. То же самое. Он швырнул телефон в стену. Устройство с треском разлетелось на части.

Ярость кипела, требуя действия. Найти. Вернуть. Заставить. Он уже повернулся, чтобы звонить Смирнову, чтобы поднять на уши всех, чтобы… И тут его взгляд упал снова на кольцо. На это холодное, совершенное кольцо платины, лежащее в одиночестве на полированной поверхности. Символ. Символ чего? Брака? Собственности? А что она оставила взамен? Пустоту.

И ярость, как воздух из лопнувшего шара, вдруг вышла из него. Осталось только леденящее, всепроникающее опустошение. Он медленно опустился на край её кровати, на которой они провели ту самую, первую нежную ночь. Он положил голову в ладони.

Он всё проиграл. Не сделку. Не войну с отцом. Он проиграл её. Самую сложную, самую ценную, самую… настоящую вещь в своей жизни. И проиграл не потому, что его переиграли. А потому, что он, Матвей Третьяков, мастер стратегий и переговоров, в самый важный момент своей жизни сказал не те слова. Отмахнулся. Назвал её боль «истерикой».

Он осознал масштаб ошибки. Не тактической. Экзистенциальной. Он пытался встроить живую, хрупкую, чувствующую душу в свои жёсткие, бездушные схемы. И когда эта душа запротестовала, он назвал это «шумом». И она… ушла. Забрала своё живое тепло, свой смех над глупыми фильмами, свои умные, цепкие замечания об архитектуре, свои дрожащие руки в его ладонях во время ночных откровений.

Впервые в жизни он что-то потерял. Не актив, не деньги, не лицо. Он потерял человека. Того самого, кто заставил его чувствовать себя не машиной, а… человеком. И теперь, в этой стерильной, дорогой пустоте, он чувствовал себя не победителем, не хозяином. Он чувствовал себя самым большим неудачником на свете. Потому что все его победы, все его миллионы, вся его власть не могли вернуть то единственное, что имело значение, и что он так легко, так глупо отпустил.

Часть вторая: Жизнь на автопилоте

Мир за окнами квартиры Крис был шумным, ярким, безразличным. Алиса просыпалась каждое утро с ощущением, что на груди у неё лежит тяжёлая, невидимая плита. Первые дни она просто лежала, глядя в потолок, слушая, как Крис суетится на кухне, пытаясь накормить её чем-то вкусным.

Потом инстинкт выживания взял своё. Она открыла ноутбук. Вошла в профессиональные чаты, обновила портфолио. Её имя, хоть и с прилипшим к нему теперь титулом «Третьякова», всё ещё имело вес после успешного консультирования «Северной гавани». Предложения посыпались. Она выбрала самое сложное, самое безумное — реконструкцию старой фабрики в арт-кластер в самом депрессивном районе. Проект был с риском, с мизерным бюджетом, но с бесконечным пространством для творчества. И с дедлайнами, которые занимали бы каждую секунду её времени.

Она погрузилась в работу с фанатизмом отчаявшегося. Чертила по восемнадцать часов в сутки, ела, когда Крис буквально силой заставляла, спала урывками, просыпаясь от кошмаров, в которых он молча смотрел на неё, а она не могла пошевелиться. Работа стала её наркозом. Пока её сознание было занято расчётами нагрузок, подбором материалов и борьбой с чиновниками, оно не могло думать о нём. О том, как пахнет его кожа после душа. О том, как он хмурился, читая отчёты. О том, как он сказал «не устраивай истерику».

Крис была ангелом-хранителем. Она не лезла с расспросами, просто была рядом. Готовила, приносила кофе, включала дурацкие сериалы фоном, пытаясь заглушить гнетущую тишину, что исходила от подруги. Иногда ночью Крис просыпалась и видела свет из-под двери гостевой комнаты. Алиса сидела за столом, упершись лбом в ладони, а перед ней на экране застыла трёхмерная модель. Но Крис знала, что она не видит её. Она видела что-то другое. Что-то, от чего её глаза были сухими и пустыми, как два выжженных озера.

— Ал, — говорила Крис, садясь на край кровати. — Поговори со мной. Хоть что-нибудь.

— Не о чём говорить, — монотонно отвечала Алиса. — Всё кончено. Нужно работать.

Но Крис видела, как её пальцы иногда бессознательно тянулись к левой руке, к тому месту, где никогда не было кольца, но память тела помнила его призрачный вес. Видела, как она вздрагивала от звонка в дверь или от громкого звука на улице. Как будто ждала, что он появится в любой момент, чтобы снова её забрать. Или чтобы… что? Объясниться? Попросить прощения?

Но звонков не было. Мир Матвея Третьякова, казалось, поглотил её и выплюнул, не оставив следа. И в этой тишине, в этом отсутствии, страдала не гордость Алисы. Страдало то хрупкое, зародившееся чувство, которое теперь, лишённое надежды на взаимность, медленно умирало, отравляя её изнутри.

Она строила новую жизнь. Кипила работой, ходила на встречи, даже улыбалась клиентам. Но это была жизнь-оболочка, жизнь на автопилоте. Настоящая Алиса осталась там, в пентхаусе, с разбитым сердцем и обручальным кольцом на туалетном столике, как эпитафией по той короткой, страшной и прекрасной иллюзии, что звалась любовью.

А по ту сторону города, в башне из стекла и стали, другой человек сидел в темноте, глядя на такое же кольцо, и впервые в жизни учился, что такое боль потери. И что никакая власть и никакие деньги не могут купить обратный билет в тот момент, когда ты сказал не те слова и отпустил единственное, что имело смысл.

Первые две недели после её исчезновения Матвей провёл в состоянии, близком к клинической депрессии. Он не выходил из пентхауса, отменил все встречи, игнорировал звонки отца (который, услышав о случившемся, лишь хмыкнул: «Недолго продержалась»). Он существовал в пустоте, которую она оставила. Он пил виски, не чувствуя вкуса, смотрел на городские огни, которые больше не казались ему завоеванной территорией, а напоминали холодные, далёкие звёзды. Он проиграл.

Но Матвей Третьяков не был создан для того, чтобы терпеть поражение. Его ум, вышколенный годами борьбы, отказался капитулировать. Ярость и опустошение медленно переплавились в холодную, стальную решимость. Он не будет преследовать её. Не будет швырять деньги частным детективам, не будет осаждать квартиру её подруги. Потому что теперь он понимал — такие методы приведут только к новым «истерикам» и окончательному бегству. Он испортил всё, действуя по своим старым правилам. Теперь нужно было писать новые. И первое правило: она должна хотеть вернуться сама. Или, по крайней мере, не должна бояться его настолько, чтобы снова сбежать на край света.