Чтение онлайн

Она любила его. И это было самым страшным, что могло с ней произойти.

Потому что факт второй: любовь к Матвею Третьякову — это ловушка. Самая изощрённая и смертельная. Не та, в которую её заманили силой и законом. Та, в которую она вошла сама, с открытым сердцем, поверив в чудо. И теперь, когда он сказал «не устраивай истерику, это ничего не значит», она увидела истинное лицо этой ловушки. Её чувства для него были… «истерикой». Её боль — «ничего не значащим» шумом. В его мире, мире сделок и стратегий, для её любви не было места. Только для игры. А она устала быть пешкой, даже самой любимой.

Факт третий: она была права с самого начала. Он — опасность. Не физическая, а экзистенциальная. Он мог сломать её не как тело, а как личность. Обесценить её любовь, её доверие, её самое себя. И если она останется, она сломается окончательно. Станет той самой «удобной женой», которая молча глотает обиды, оправдывает его холодность усталостью, закрывает глаза на «ничего не значащие» поцелуи бывших в щёку. Она станет тенью. Как его мать, которая сбежала. Или, что хуже, останется и сгниёт заживо в этой золотой клетке, оправдывая своё существование тем, что он «иногда бывает нежным».

Нет. Она не позволит. Любовь — это не оправдание для самоуничтожения.

На рассвете она встала. Её движения были механическими, точными, как у хирурга, выполняющего сложную операцию на себе. Она приняла душ, как будто смывая последние следы его прикосновений, его запаха, его иллюзии. Оделась в самую простую, свою старую одежду — джинсы, футболку, свитер. Ничего из того, что было куплено здесь.

Она упаковала одну сумку. Только самое необходимое: документы (паспорт со злосчастным штампом она взяла — без него никуда), ноутбук, несколько блокнотов с эскизами, пара книг. Одежду она почти не брала — всё здесь было куплено им. Она оставила в шкафу все платья, все туфли, все эти атрибуты жизни «жены Третьяковой». Они были частью клетки.

На туалетном столике в её комнате лежало обручальное кольцо — простое, платиновое, без излишеств, которое он как-то молча положил ей в руку месяц назад. Она не носила его никогда. Сейчас она взяла его, почувствовала холодный, инертный вес металла, и положила обратно. Аккуратно, точно по центру столика. Как знак. Как окончательную точку. Не «его», не «их». Просто вещь, оставленная в пустой комнате.

Она сделала последний круг по своей комнате — по этому бастиону, который она так яростно обустраивала. Оранжевый диван, бархатные портьеры, лампа-сова. Всё это казалось теперь чужим, наигранным, жалкой попыткой бунта, который ни к чему не привёл. Она выключила свет и закрыла дверь.

В главном пространстве пентхауса царила мёртвая тишина. Он улетел утром, на срочные переговоры в Милан. Уехал, даже не попытавшись поговорить, не попытавшись исправить вчерашнее. Это было последним подтверждением. Для него ничего не изменилось. Для неё изменилось всё.

Она вызвала такси не с домашнего телефона, а с одноразовой SIM-карты, купленной заранее. Когда машина подъехала к служебному выходу (охраннику она сказала, что едет за материалами для работы), она села в неё, не оглядываясь на башню, ставшую её тюрьмой и… и чем-то ещё, о чём теперь думать было нельзя.

Она поехала к Крис. Единственному человеку в городе, чей адрес был гарантией не-предательства. Когда она позвонила в дверь ранним утром, Крис открыла, в растрёпанном халате, с лицом, полным сна, и увидев её, протрезвела мгновенно.

— Боже мой, Ал, что случилось? Ты бела как смерть!

— Впусти меня, — только и сказала Алиса, переступив порог. — Надолго.

Она не стала рассказывать всё. Сказала только самое главное: «Это был фиктивный брак. Он меня похитил, подделал документы. Я сбежала. Мне нужно спрятаться». Этого было достаточно, чтобы глаза Крис стали размером с блюдца, но вопросов она не задала. Просто обняла подругу так крепко, что у той наконец дрогнула нижняя губа, и затравленно, по-детски, выступили слёзы.

Крис устроила её в своей крошечной гостевой комнате, заставила выпить чаю, принесла одеяло. Алиса сидела на краю чужой кровати, сжимая в руках чашку, и слёзы текли по её лицу беззвучно, без рыданий. Как дождь по стеклу.

Потом она достала свой телефон. Основной. Тот, который он знал. Она посмотрела на экран. Ни звонков, ни сообщений. Тишина. Та самая, что была в пентхаусе, но теперь она означала не ожидание, а конец. Он даже не проверил, дошла ли она «до работы».

Она вынула SIM-карту, сломала её пополам ногтями и выбросила в мусорное ведро. Потом включила телефон с одноразовой картой и отправила Крис свой новый номер. Связь со старым миром была оборвана. С миром, где она была Алисой Третьяковой.

Она легла на чужую кровать, укрылась чужим одеялом и уставилась в потолок. Тело было пустым, как выпотрошенная ракушка. Не было больше ярости, страха, даже боли. Была только огромная, всепоглощающая усталость и ледяная пустота там, где всего несколько часов назад билось живое, тёплое, предательское чувство.

Она сбежала. От него. От его игры. От его холодности. От своей собственной, непрошенной и ставшей смертельно опасной, любви.

За окном шумел город, жил своей жизнью. А в маленькой комнатке у Крис лежала женщина, которая только что пережила землетрясение и похоронила своё сердце под обломками золотой клетки и несбывшейся надежды. Она была свободна. И это была самая пустая и безрадостная свобода на свете.

Самолёт из Милана приземлился поздно вечером. Переговоры были выиграны, контракт на сумму с девятью нулями — подписан. В лимузине по пути из аэропорта Матвей просматривал итоговый отчёт, но цифры плыли перед глазами, не цепляясь за сознание. Всё путешествие его преследовало смутное, давящее чувство неправильности. Не ошибки в сделке — с этим всё было безупречно. Что-то другое. Как будто он забыл выключить газ или оставил открытой дверь сейфа.

Он отогнал это чувство, приписав усталости. Завтра. Завтра он поговорит с Алисой. Объяснит про Еву, покажет переписку с этой идиоткой, прикажет юристам заткнуть ей рот раз и навсегда. Он даже, черт возьми, извинится. Скажет, что был не прав, что устал. Она поймёт. Они же… они же нашли общий язык. Они же были близки.

Лифт взмыл на этаж пентхауса. Дверь бесшумно разъехалась. И его ударила по лицу тишина.

Не обычная тишина этого места. А какая-то… иная. Глубокая, абсолютная, выхолощенная. Воздух стоял неподвижный, не пахло ни кофе, который она иногда варила по утрам, ни её духами, ни запахом бумаги и графита из её кабинета. Была только стерильная пустота.

— Алиса? — его голос гулко отдался в пространстве.

Ни ответа. Свет в её кабинете не горел. В гостиной — темнота. Он прошёл к её спальне. Дверь была приоткрыта. Он толкнул её.

Комната была освещена слабым светом из окна. И она была… пуста. Не в смысле беспорядка. В смысле опустошённости. Шкафы распахнуты, внутри висели платья, сложены вещи — всё, что он для неё покупал. На туалетном столике, в луче света от уличного фонаря, лежало одно-единственное, сверкающее предметом. Его обручальное кольцо. Аккуратно, точно по центру. Как экспонат в музее под стеклом.

Лёд пронзил его живот, поднялся к горлу. Он шагнул в комнату, как в склеп. Открыл ванную — пусто. Кабинет — пусто. Её ноутбука не было. Ни её старых блокнотов с дурацкими совушками. Ни её запаха.