Чтение онлайн

— Думаете, это Пионер? — спросил Баррон.

Митчелл нахмурился:

— Не связавшись с ним, этого не узнать. Уловка двадцать два. [11] Как правило, срочно встретиться с агентом бывает необходимо именно тогда, когда это почти невозможно. Посмотрим, ответит ли он на следующую посылку. Если нет, будем ждать, пока не подаст хоть какие-то признаки жизни.

— Принято, — сказал Баррон. — Постарайтесь только не слишком рисковать и не делать глупостей.

— Обязательно. Позвоню утром.

Митчелл положил трубку и поудобнее устроился в кресле, обдумывая тактику дальнейших действий.

«Они хотят нас задушить», — подумал он.

Его люди не сделали ничего такого, что могло бы спровоцировать местную службу безопасности. На улицах было спокойно. Населению внушали тревогу события на Тайване, но никто не срывал злость на иностранцах. В Пекине всегда было опасно, особенно в последние годы, но работе это нисколько не препятствовало. И тем не менее МГБ сменило тактику, так что Митчеллу приходилось заново оценивать обстановку. Служба безопасности начала вступать в физический контакт с его людьми еще до того, как тайваньцы устроили облаву.

«Может, в МГБ об этом знали? — размышлял он. — Если так, то почему они не отозвали своих сотрудников из Тайбэя до арестов? Зачем цепляться к иностранцам в Пекине?»

Он тряхнул головой, отгоняя абсурдные мысли. У загадки не было ответа, и он понимал, что для ее решения недостаточно информации.

«Но ведь именно добычей информации ты и зарабатываешь на жизнь», — пришло ему в голову.

У него не было другого выбора, кроме как попробовать связаться с Пионером через тайник, но прочие, не столь срочные операции придется отложить. МГБ не остановится перед тем, чтобы арестовать американского резидента. Во время холодной войны они держали двоих в тюрьме почти двадцать лет. Симпатичный молодой американец или, еще лучше, красивая молодая женщина могли стать отличной разменной монетой в дипломатических переговорах, а затягивать переговоры китайцы умели. Совсем иначе обстояло дело с местными информаторами, работавшими на иностранную разведку. Китайских граждан, арестованных за шпионаж, естественно, расстреливали; та же судьба ждала их семьи, и это не выдумки. Суды всегда были короткими и закрытыми, и ни о каких переговорах не могло быть и речи.

Пекин, Китай

Зимний вечер в Пекине был теплее обычного, десять градусов по Цельсию, и улицы заполнили туристы и влюбленные. В такие чудесные вечера в районе Шичахай к северу от Бэйхая, где много озер и баров, всегда многолюдно, и Пионер был этому только рад. Толпы иностранцев затрудняли работу групп наблюдения. Если МГБ следило за ним, они ждали каких-то подозрительных действий, а в данном случае это было непросто: вокруг слонялись толпы иностранцев и каждый выглядел и вел себя очень необычно для китайцев. Это сводило с ума и без того параноидально подозрительных сотрудников службы безопасности — туристы фотографировали правительственные здания, заговаривали с солдатами НОАК и выменивали у них кое-что из обмундирования, уходили в боковые улицы и переулки, в сторону от привычных туристических маршрутов. В этом районе МГБ приходилось не обращать внимания на тех, кто ничем не выделялся из толпы, а Пионер никогда не питал иллюзий, что в его внешности есть что-то примечательное, — это был природный дар, который, учитывая род его занятий, оказался как нельзя кстати. Присев на скамейку в парке, он смотрел на воду и думал, как, должно быть, скучно сейчас тем, кто за ним наблюдает. Его оперативная работа на сегодня закончена. Ничего нового они уже не увидят, и Пионер, как всегда, погрузился в свои мысли.

Иногда по ночам ему хотелось, чтобы за ним пришли. Человек, который из убеждений предал родину, не может быть счастлив. Он подозревал, что такие, как он, есть в каждой стране и всех их объединяет общая идея — они совершают свою собственную революцию против настоящих предателей стран, которые любят.

Политическая революция, подумал он, словно живое существо, зачатое в ярости, подпитываемое гневом и, чаще всего, рожденное в крови. В ранние годы его жизни наступает момент, когда родителям приходится решать, кем именно станет их дитя. Некоторых отпускают на свободу, и они становятся дикими хищниками, которых могут убить лишь набравшие силу тираны. Других обуздывают, и они становятся преданными стражами, оберегающими жизнь и свободу своих детей, пока те не смогут защищать себя сами. Вашингтон, Ленин, Мао, Ганди, Кастро и Хомейни — каждый из них вырастил свою революцию, и революции эти, как и все живое в природе, выглядят и ведут себя подобно своим родителям.

Пионер стал свидетелем того, как была убита при рождении ее собственными прародителями Вторая китайская революция 4 июня 1989 года — на улицах вокруг открытого пространства под названием Врата Небесного Спокойствия, площади Тяньаньмэнь.

Пионер был тогда студентом. Весной 1989 года железный занавес в Европе начал разрушаться, проржавев изнутри из-за коррупции и пятидесяти лет притеснений. Советский Союз, построивший Варшавский договор на насилии, вынужден был наблюдать, как его творение разваливается по политическим швам и экономическим заклепкам. Китайские лидеры в Чжуннаньхае были полны решимости избежать ошибок, совершенных русскими.

Студенты пришли оплакать Ху Яобана, реформатора, который стал жертвой партийной чистки за два года до смерти. В апреле, накануне его похорон, на площадь пришло около ста тысяч человек, и многие там и остались. Когда в мае в Китай приехал Горбачев, чтобы обсудить перестройку и гласность, лидеры студенческого движения, стремившиеся к демократии, увидели в этом редкую возможность выдвинуть свои требования к руководителям партии. Дэн Сяопин, со своей стороны, хотел, чтобы мир увидел встречу на высшем уровне, на которой две великие коммунистических державы сплотятся ради единой цели. Он открыл Пекин для иностранной прессы, и туда прибыли сотни журналистов с портативными спутниковыми тарелками и микроволновыми передатчиками. Это было ошибкой. Перед приездом Горбачева студенческие лидеры начали голодовку. Они пришли на площадь Тяньаньмэнь, и к концу дня число участников голодовки достигло трех тысяч. Через несколько дней на площади было уже свыше полутора сотен тысяч — некоторые протестовали, некоторые пришли посмотреть на протестующих, но даже это потребовало немалой смелости.

Пионер сперва был одним из последних. Поначалу он приходил и уходил, каждый вечер возвращаясь домой, в теплую постель. Но все равно возвращался. Чем больше он видел и слышал, тем больше начинал верить. Под конец Пионер уже спал на земле вместе со всеми, декламировал лозунги во время речей и подумывал о том, почему бы и ему не стать лидером движения. Пока правительство не оказывало никакого сопротивления, взрастить семя веры в душе новообращенного не составляло никакого труда.

Так продолжалось неделями, и в политбюро начали нервничать. Они знали, что такое революция. Многие помнили революцию Мао и даже помогали ее организовать. Если благодаря коммунизму в их старых многомудрых головах и укрепилась хоть какая-то заповедь, так это то, что революция становится неизбежной, когда массы угнетает буржуазия, — а ее роль теперь исполняли сами партийные лидеры. Теперь же они теряли контроль над происходящим на виду у собственного народа и всего мира. Протесты нарастали и в других городах, далеко от Пекина, так что начинало казаться, будто на стороне студентов вся страна. Раздраженные реплики и обличительные речи на заседаниях политбюро стали обычным делом.

Толпа на площади Тяньаньмэнь выросла до миллиона человек.

Партия объявила в Пекине военное положение. Протесты в других городах, не столь многочисленные, удалось подавить, но люди на площади Тяньаньмэнь отказывались расходиться. Журналистов на площадь больше не пускали и заставили их прекратить репортажи. Студентам было приказано очистить площадь. Введенные в город подразделения НОАК насчитывали свыше ста восьмидесяти тысяч солдат.

Студенты построили баррикады, чтобы перегородить улицы, ведущие на площадь. Там, где это было невозможно, они просто легли на проезжую часть. НОАК ответила слезоточивым газом. Пионер и сейчас хорошо помнил, как жгло глаза и носоглотку, когда рядом приземлилась шашка, — в горло словно вонзились миллионы игл. Он подобрал шашку и швырнул назад, в сторону солдат, но в легких уже был газ, и его стошнило на асфальт. Хотелось выцарапать себе глаза, а в груди нестерпимо горело, когда он пытался глотнуть воздуха.

Его новые друзья не дали ему упасть. Один из них, Цзяньчжу, был, как и он, студентом университета Цинхуа — старшекурсником с факультета журналистики, он считал, что происходящее может изменить мир. Второй, Чанфу, работал на конвейере в компании «Фоксконн», но бросил работу ради революции, убежденный в том, что «когда Китай станет лучше, в нем найдется и лучшая работа». У него не было образования и денег, но его вера в будущее оказалась заразительной. Третья, Сиши, красивая девушка на два года моложе Пионера, талантливый каллиграф, учила его своему искусству во время утомительного сидения на булыжниках Тяньаньмэнь.

У них образовалась странная маленькая группа. Пионер знал, что они никогда бы не встретились, если б не протесты, и между ними постепенно крепла связь, как между солдатами на поле боя.

Патовая ситуация продолжалась. Как политбюро, так и студенты погрязли в спорах о том, что предпринять дальше. Угроза военной силы, казалось, отошла на задний план, и за многие дни число протестующих сократилось. Студенты наконец решили, что пора расходиться по домам, и назначили дату — 20 июня.

Величайшая ирония последовавшей трагедии на площади Тяньаньмэнь заключалась в том, что партия решила применить силу, чтобы прекратить протесты, притом что дни их и так были сочтены.