Чтение онлайн

выряжался, а по какому-то важному делу.

– Спасибо за вашу ласку, Карпий Петрович, – отвечал Охрим, низко кланяясь.

– И за вашу спасибо, Охрим Моисеич, что прозе-, дать зашли.

Они вошли в избу. Карпий усадил гостя в почетном углу, а сам сел насупротив на

деревянной скамейке.

– Откуда Бог несет? – спросил он.

Это значило: зачем изволили пожаловать, но прямого вопроса не позволял деревенский

этикет.

– Вот к попу собрался, – сказал Охрим, оглядывая самого себя. – Нужно рассчитаться с ним.

Так я хочу того, поторговаться.

"Ну что ты врешь, к попу ты не собирался, – подумал про себя Карпий. – Коли б хотел

торговаться с ним, пошел бы с вечера, когда отец Василий успеет напиться пьян и становится

сговорчив, а не среди белого дня, когда он еще трезв и копейки не скинет".

– Известно, нужно поторговаться, кому же охота свое добро зря отдавать, – сказал он

громко.

Он заговорил об урожае, о ценах на хлеб в городе, не спуская с гостя внимательных своих

маленьких сереньких глаз.

Вошла Галя и остановилась у порога.

– Чего тебе? – обратился к ней отец.

– Мама велела спросить, накрывать ли на стол, или подождать, – сказала девушка.

– Накрывай, накрывай! Люди давно отобедали, а мы только за стол садимся, – сказал он

укоризненно.- Дочка на реку с бельем ходила, а старуха у меня, что некормленая лошадь: шаг

сделает и пристанет, – пояснил он гостю, чтобы не уронить дочки в его глазах.

Охрим сделал снисходительный жест и встал из-за стола.

Карпий стал упрашивать Охрима отобедать с ними. Но тот из вежливости отказался.

– Ну так чайку напьемся после обеда, – предложил Карпий.

Охрим согласился и, усевшись поодаль у окошка, чтобы не мешать, стал ждать чаю. Это

окончательно убедило Карпия, что он пришел неспроста.

Обед продолжался недолго и прошел почти в полном безмолвии. Говорил почти один

Охрим, рассказывая про плутни деревенского начальства и глупость старшины, с которым был

не в ладах, потому что сам метил в старшины. Карпий со старухой ели медленно, истово,

изредка отвечая Охриму односложными замечаниями. Галя прислуживала и то вставала, то

подсаживалась и бралась за ложку. Но она ела только для виду, потому что догадывалась, зачем

пришел старый Охрим, и волновалась страшно. Карпий тоже кое-что слыхал и был возбужден,

хотя об этом трудно было догадаться, так солидно крестил он хлеб ножом, прежде чем отрезать

ломоть, и так торжественно и угрюмо жевал, кладя каждый раз ложку на стол. К чаю бабы

допущены не были. Поставив на стол кипящий самовар и все нужное, они удалились, чтобы не

мешать старикам.

– Мамо, голубка! – воскликнула Галя, бросаясь на шею матери. – По мою душу пришел

старый! Чует мое сердце.

– Что ж, дочка, чего ты испугалась? Тебе уж и так давно замуж пора. Все уж повыходили.

Не век же тебе девовать…

– Мамо, мамо, не говорите. Не хочу я. Не хочу! Ох, пропала моя головушка.

Она дрожала всем телом и прижималась к матери, точно цыпленок, ищущий защиты от

коршуна.

Жилистой узловатой рукой мать погладила ее русую головку.

– Что ты, дочка? Господь с тобою, – повторяла она. – Ведь не за себя старый взять тебя

просит…

Галя отчаянно замотала головой и залилась слезами.

– Ах ты бедная моя! – безнадежно проговорила мать. – Как же мне помочь тебе, родная

моя? Ума не приложу.

– Мамо, голубка, отпустите меня. Мне нужно, нужно. А коли тато закличет, скажите, что

вы меня услали – в лавку, на речку, куда хотите…

– Иди, иди, моя ясочка, уж я скажу. А коли разбушуется – перетерплюсь. Ничего. Иди, иди.

Ты у меня одна.

Галя порывисто встала, утерла слезы и, накинув безрукавку, шмыгнула в сад, а оттуда через

соседние ворота на улицу, чтобы как-нибудь отец не углядел ее в окошко и не остановил.

А старая Карпиха осталась на призбочке, долго сидела опустив руки, от времени до

времени покачивая седою головою и бормоча что-то про себя. Она знала сама, что значит выйти

замуж по чужому приказу, и не любила ни старика Шила, ни Панаса, потому что знала, что оба

они не добрые. А Галя так привыкла к доброте и ласке! Но ни расстроить подозреваемого

сватовства, ни пособить дочке она ничем не могла. Это зависело от стариков. Она

прислушивалась к каждому звуку, доходившему до нее из той комнаты, где решалась участь ее

дочки. Долгое время оттуда ничего не было слышно, кроме предсмертного писка потухающего

самовара да мерного сопения двух стариков, которые тянули из блюдечек горячую желтенькую

водицу, осторожно откусывая от времени до времени по зернышку от кусочка сахару.

Приступить тотчас к оживленному разговору значило бы недостаточно ценить угощение и

не понимать торжественности чаепития.

В качестве хозяина Карп прервал молчание.

– Славные у вас нынешний год кавуны будут, Охрим Моисеич, – сказал Карпий. – Не одну

сотню небось присыпете в бочонок.

– Какие уж у нас сотни да бочонки! – с кроткой улыбкой отмахивался Охрим. – Лишь бы

концы с концами сводить. Вот у вас, Карпий Петрович, землица – точно клад. Смотрел я

намеднись ваш тот поемный лужок, рядом с моим баштаном. Что за земля! Вот, думаю, коли б

этот лужок хоть детям моим достался, так мне бы, кажется, помирать легче было.

Карпий встрепенулся и навострил уши. Он ждал, что после этого предисловия Охрим

приступит к сватовству. Но старый Шило вильнул в сторону.

– А что, Карпий Петрович, не продадите ли мне лужка? Я бы хорошую цену дал.

"Врешь ты, старая лисица, – подумал про себя Карпий, – не нужно тебе моего луга".

Но он не выказал никакого разочарования и сказал как ни в чем не бывало, смотря гостю