Чтение онлайн

помолоть.

Но Охрим его не слушал. Вид Ярины раззадорил, его и лишил его обычного самообладания.

– Ну, так как же? – проговорил он, не выдержав роли, хотя он и знал, что каждое слово,

выскочившее из-под его седых усов, обойдется ему по крайней мере в пару волов.

"Пересидел меня, толстый кабан!" – выругался он мысленно.

Но делать было нечего. Слово не воробей: вылетит, не поймаешь.

– Так как же, Карпий Петрович? – чистосердечно повторил Охрим.

– Что ж, я рад, Охрим Моисеич. Да вот приданое того…

– Скажите ж, Карпий Петрович, что вы положите, – доверчиво спросил Охрим.

– Гм, это надо подумать, – отвечал Карпий и, вынув трубку, стал набивать ее табаком.

Охрим тоже закурил.

– Плахту новую, да еще плахту, да третью с голубыми разводами, да безрукавок две,

полотна пять кусков… – Карпий стал подробно перечислять гардероб дочки.

Охрим слушал терпеливо, посасывая трубку и кивая одобрительно головой, хотя оба они

знали, что Карпий говорил сущий вздор: бабий снаряд был собственностью девушки, плодом ее

зимнего труда, и ни отец, ни мать не имели права задержать его.

– Ну а по хозяйству? – почтительно спросил Охрим, когда Карпий, кончивши перечень,

замолчал.

– Пару волов, да корову, да деньгами двадцать пять рублей.

Охрим горестно вздохнул.

– Что ж люди скажут, Карпий Петрович, что вы свою дочку, точно нищую, замуж выдаете,

– проговорил он огорченным голосом.

Карпий крякнул и приосанился.

– Ну, этого про меня не скажут… Я рыжую кобылу прикину. Она к осени с жеребенком

будет. Славная кобыла. Да овец пары две. У меня хорошие овцы.

– Хорошие-то так, да какая же цена овце? Это разве скотина?

Начали торговаться с паузами, с подсиживаниями, пока второй самовар не пришел к концу.

Карпий хотел заказать третий, но Охрим встал и сказал, что ему домой пора.

Карпий не стал его задерживать. Деревенский этикет не позволял кончать такие дела разом.

– Ко мне милости просим, – пригласил его Охрим.

– Благодарю на ласковом слове, кум. А я пока с старухой да с дочкой поговорю. Нужно

дело по-божески.

Это был предлог, дававший возможность оттягивать и торговаться. Карпий не допускал и

мысли, что кто-нибудь осмелится перечить его воле.

– Так, так, – соглашался Охрим. – Нельзя теперь без этого. Это прежде так было: что

старший прикажет, тому так и быть. А теперь молодые все хотят по-своему.

– Ну, моя не такая, – Карпий вступился.

– Знаю, а все не говорите. Молода она. А тут разные люди. Долго ли девке голову скрутить?

– Что ты врешь, кум? Какие такие люди? Кто ей голову крутит? – вскинулся на него

Карпий.

Охрим подошел к нему ближе.

– Не гневайтесь, кум, я вам по-родственному. Есть тут штундарь, Павел маковеевский,

знаете небось? Так вот, вы спросите-ка, зачем Ярина к вашим бегает, да и Галя не к нему ли

теперь ушла?

Карпий опешил и потерял разом весь апломб.

– Девке вольно с кем хочет дружбу водить, хоть с штундарями. А насчет чего – дочка моя…

– Что вы, что вы, кум, точно я не знаю, – перебил его Охрим. – А все-таки им воли много

давать не след.

– Авдотья! – крикнул Карпий таким голосом, что старуха точно угорелая вбежала в

горницу.

– Пошли сюда сейчас Галю, – приказал он. – Вот Охрим Моисеич ласку нам показал.

Сватает ее за сына.

– Галя… – лепетала старуха, растерявшись, – ушла… то бишь я ее услала…

– Куда? – крикнул Карпий, наступая на нее грозно.

– К… к попу! – вырвалось у Авдотьи. Карпий рассмеялся, и гнев его спал.

– Что ж больно поторопилась, – сказал он. Охрим тонко улыбнулся.

"Видите, моя правда вышла", – говорила его улыбка. Карпий сделал ему левой рукой

успокоительный жест: "Не беспокойтесь, мол, у меня все будет ладно".

– Так милости просим ко мне, – сказал Охрим, отвешивая прощальный поклон.

– Спасибо на ласковом слове, – повторил Карпий. Охрим еще раз низко поклонился и ушел

домой, очень довольный собою.

Большая столбовая дорога шла из Книшей на восход солнца, сперва полем, а там старым

ореховым лесом. Тут она загибалась немного к югу, но не касалась Маковеевки, которая

оставалась верстах в двух от главного тракта. Проезда на деревню отсюда не было, потому что

между Маковеевкой и дорогой тянулся вдоль леса глубокий овраг, размытый осенней водой,

через который и пеший мог перебраться не без труда. Узкая тропинка соединяла оба берега,

извиваясь по крутым скатам. Но маковеевцы не любили ходить по ней, разве что днем, да и то

по нужде, и во всем околотке не было смельчака, который решился бы пройти по ней ночью,

когда вся бесовская сила Божиим. попущением вырывается из преисподней и получает власть

чинить всякие каверзы православным. Довольно давно, лет сто тому назад, страшное

преступление было совершено в этом овраге. Крест был поставлен, по обычаю, над тем местом,

которое было облито кровью убитой панночки. Крест этот успел давно повалиться, и самый

бугор, на котором он стоял, давно смыло весенними разливами. Но в деревне сохранился

прежний ужас к этому месту во всей свежести, и нередко запоздалые ездоки, проезжая мимо

проклятого места, слышали ясно, как в овраге кто-то воет, в плачет, и хохочет. И проезжий,

замирая от ужаса, гнал во всю прыть коня, и долго еще раздавался у него в ушах дикий смех и

раздирающий вой, и он не смел обернуться и жался ко дну телеги, ожидая, что вот-вот его

схватит сзади косматая лапа. Пастухи, выходя в ночное, далеко обходили Панночкину могилу,

хотя нигде не было такой роскошной травы, и даже порубщики не соблазнялись прекрасным

дубом и орехом, которые росли в урочище, охотнее рискуя попасться в руки лесного сторожа,