Чтение онлайн

Филат мгновение смотрел на него, затем дал ему пинка в лицо, затем еще один, и еще, и еще один. Каждый раз голова Болгарина так далеко отрывалась от плеч, что, казалось, не была прикреплена к позвоночнику; казалось, его череп и остальной скелет были отделены друг от друга: его шея казалась не более чем тонкой нитью, сделанной из резины.

Филат сказал им всем:

«Тебе уже недостаточно дрочить? Ты не хочешь подождать, пока выйдешь, чтобы заняться любовью с девушками? Ты предпочитаешь задницы? Вы все превратились в шишек?»

При его последнем слове по койкам пробежала волна удивления: оскорблять целую группу людей — это очень неправильно; согласно уголовному законодательству, это ошибка. Но Филат поступил умно: он выразил свое оскорбление в форме вопроса, и, согласно нашему закону, в таких ситуациях, особенно если было оскорблено имя вашей матери, легкий намек на оскорбление целой группы вполне допустим.

Не говоря больше ни слова, Филат поставил одну ногу на гениталии Болгарина, которые были печально сморщены на его неподвижном теле, и начал давить на них со всей силы. Затем он прыгнул на болгарина, как сумасшедший, и, испустив в воздух устрашающий вопль, запрыгал вверх-вниз на животе, пока мы все не услышали ужасный треск. Я мало что знал об анатомии, но кое — что мне было ясно — у него был перелом таза.

Маленькие воришки сидели безмолвные, напуганные. Филат сказал им всем:

«Теперь я даю вам одну минуту, чтобы намылить лыжи. После этого, если кто-нибудь из вас останется в этом доме, он получит то же лекарство, что и…»

Прежде чем он успел закончить предложение, Маленькие Воришки спрыгнули со своих нар и бросились к дверям, крича и колотя по железу:

«Охрана! Помогите! Они убивают нас! Переводите! Немедленно! Мы требуем перевода!»

Через несколько мгновений двери открылись, и вошли охранники дисциплинарного отряда, вооруженные дубинками. Они унесли двух раненых мальчиков, волоча их за собой, как мешки с мусором, оставляя за собой длинный кровавый след. Затем они начали выбрасывать Маленьких Воришек.

На следующей неделе пришло письмо извне. В нем говорилось, что болгарин скончался в больнице, а его брат пытался просить сибиряков о справедливости, но они наотрез отказали ему, поэтому он начал угрожать местью, после чего они убили его, сбив машиной. Он пытался убежать от своих убийц, но не преуспел. Чтобы развеять все сомнения, рядом с трупом был оставлен сибирский пояс.

И вот война закончилась. Никто больше не мстил, и все вели себя тихо. Несколько месяцев спустя в нашу камеру пришли еще несколько мелких воришек, но они больше не совершали ошибок.

Девять месяцев я находился в этом месте, в этой камере, в сибирской семье. Через девять месяцев меня освободили за хорошее поведение на три месяца раньше. Перед отъездом я попрощался с ребятами; мы пожелали друг другу удачи, как того требует традиция.

После того, как я уехал, долгое время мне снились сны о тюрьме, о мальчиках, о той жизни. Часто я просыпался со странным чувством, что я все еще там. Когда я поняла, что я дома, я, конечно, была счастлива, но я также чувствовала таинственную ностальгию, иногда сожаление, которое надолго оставалось в моем сердце. Мысль о том, что рядом со мной больше не будет никого из моих сибирских друзей, была неприятной. Однако постепенно я вернулся к прежней жизни, и лица тех мальчиков становились все более далекими.

О многих из них я больше никогда не слышал. Годы спустя, однажды в Москве, я встретил Керью Якута, который рассказал мне кое-что о некоторых из них, но он тоже больше не вращался в этих кругах; сейчас он работал частным телохранителем у богатого бизнесмена и не собирался возвращаться к криминальной жизни.

Казалось, он был в хорошей форме. Мы немного поговорили, вспоминая времена нашей сибирской семьи, а затем расстались. Никто из нас не спрашивал адреса другого; мы были частью того прошлого, о котором вспоминают не с удовольствием.

Ксюша была очень красивой девушкой с типично русскими чертами лица. Она была высокой, светловолосой, стройной, с веснушками на лице и глазами темно-синего цвета.

Ей было столько же лет, сколько и мне, и она жила со своей тетей, хорошей женщиной, которую мы называли тетей Анфисой.

Ксюша была моей особой подругой.

Я помню день, когда впервые увидел ее. Я сидел со своим дедушкой на скамейке. Она шла к нашему дому своей слегка робкой, но в то же время сильной и решительной походкой: она была похожа на дикое животное, крадущееся по лесу. Когда она подошла, мой дедушка мгновение смотрел на нее, а затем сказал, как будто обращаясь к кому-то, кого я не мог видеть:

«Благодарю тебя за то, что ты послал еще одного ангела среди нас, грешных».

Я понял, что она была ребенком «Божьей воли», как говорят наши люди, той, кого в других местах просто назвали бы сумасшедшей.

Она страдала от одной из форм аутизма и всегда была такой.

«Она пострадала за всех нас, как наш Господь Иисус Христос», — сказал мне мой дедушка. Я согласился с ним не столько потому, что понимал причину страданий Нашего Господа, но просто потому, что я узнал, что в моей семье, чтобы выжить и иметь хоть какой-то шанс на процветание, было важно всегда соглашаться с Дедушкой, даже в тех случаях, которые выходили за пределы интеллектуальных способностей, иначе никто ничего бы не добился.

С детства меня окружали взрослые и дети-инвалиды, такие как мой близкий друг Борис, машинист паровоза, который встретил трагический конец, который я уже описал. В нашем районе жило много психически больных людей, и они продолжали приезжать в Приднестровье до 1990-х годов, когда был отменен закон, запрещающий держать психически больных дома.

Теперь я понимаю, что сибирская культура развила во мне глубокое чувство принятия людей, которых за пределами моего родного общества считают ненормальными. Но для меня их состояние просто никогда не было аномалией.

Я вырос среди психически больных людей и многому у них научился, поэтому я пришел к выводу, что они обладают природной чистотой, тем, что вы не можете почувствовать, пока полностью не освободитесь от земного груза.

Как и многие благоволящие дети и взрослые, Ксюша была частой гостьей в нашем доме: она входила и уходила, когда хотела; иногда она оставалась до поздней ночи, когда тетя Анфиса приходила за ней.

Ксюша была экспансивной и могла быть положительно словоохотливой. Ей нравилось рассказывать всем последние новости, которые ей удалось собрать.

Она выросла среди преступников, поэтому знала, что полицейские — это злодеи, а люди, живущие в нашем районе, — хорошие люди, и что все мы — одна семья.

Этот факт создал вокруг нее атмосферу защищенности, и она почувствовала себя свободной жить так, как ей хотелось.

Даже когда Ксюша стала старше, она продолжала приходить в наш дом так же свободно, как и раньше: ни у кого не спрашивая разрешения, она начинала готовить все, что ей нравилось, или выходила в огород, чтобы помочь моей тете, или оставалась дома, чтобы посмотреть, как моя мама вяжет.