Стекло растеклось весенней льдинкой.Ветер распелся глубокой глоткой.Пустота, – разведенная в ветре синька,В жестяном ведерке пеною оботканная.И босые, в мыльном и лоханном запахе,Синие асфальты, свежие, как в госпитале,Метятся собаками на быстрых лапахИ убегают с лаем в хлопоты и ростепель.И солнце, солнце целый час,Как в яму неба плечи вперло!С его побелевшего плечаСочится пот в земное горло.
Май 1929
25. «Кусаешь ногти, морщишь брови…»
Кусаешь ногти, морщишь брови.Губы сохнут, кусаешь их.Сырая груда – улов слов,Притоптанных и тишайших.Со скуки со слов этих шкуры слазятНа переплеты, пыль их,А надо, чтоб, дрогнув зрачками глаз,Задергались и завыли.Локтями влезши в железный стол,Потеешь и трешь в нём плешины.В воде серебрятся ожившие толпы,Играют, смешны и смешаны.
1929
26. Баллада
К северу держит капитан,Львы ниспадают в танцах.В то утро ветер разнес туманИ чёрт принес испанцев.Сто сорок весел сыплет дождь,Вздуваясь, лоснятся рожи.Испанцы лезут на абордаж,Британцы хотят того же.Крючок; у кливера острый нюх,Испанская галера повернула к английской.Борта трещат от оплеух,В воде роятся искры.Людей бросают друг на другаДрогнувшие палубы,Взрывает пену немая руганьИ пузырятся жалобы.Они, кипя, венчают веруВ спасительного бога,А галеры трутся друг о друга,Как два подпивших друга.Теснят англичан и валят,Вбивают в щели, как паклю.Сэр Герберт яростью налит,Сулит недобитым петлю.Обидно быть побитым,Но, провидя участь армады,Он, кляня испанцев, грозит им:«Мы еще вам покажем, гады!»
1929
27–29
I. «Впотьмах еще мигнул трухлявый пень…»
Впотьмах еще мигнул трухлявый пень,И затенькал звон, и оседала пена.Дождем взрывало первые ступени,И стены в нём тонули постепенно.Скрипел комар за зеркалом. Вскипев,Шипел и вторил самовар дождю.Нам чудилось, что вечер налетевшийКуда-то осыпается, как дюна.И я заснул не сразу, и пред темКак плюхнулся в припухшую подушку,Ко мне пришла нечаянная темка,И я смотрел и с удивленьем слушал.Она вилась и липла у стола,И лампа расплывалась лунным кругом.В стекле была сплывавшая смолаИ ветер, припирающий упруго.Пугая нас, стекала с потолка,Потемки процарапывая сажей,Вбиваясь в поры, медленно, как копоть,Припаиваясь, как металл на стуже.Темнотою осветила ходы,Несла через глубокие заборы,Она пришла, чтоб с корнем вырвать садИ вырыть недвусмысленные дыры.И, наполняя ледяной озноб,Раздвинула минутные пределы —Таким неотвратимым образомНачало намечается до дела.
II. «Когда, придя к столу, я сел и стал…»
Когда, придя к столу, я сел и сталРазламывать печенье или корку,Я разобрал, что сломлен и устал,А масло пахнет жестью и прогоркло.И, досидевши до конца и встав,Накинулся на лестницу и елеДошел до верху, быстро отпер ставни.Тогда-то мы очухались и сели.
III. «Дождь был один. Интимно рассказал…»
Дождь был один. Интимно рассказал,Что он – большая серая собака.Я тер лицо и липшие глаза,Стеснявшиеся морщиться и плакать.Обструги досок, бледный керосин,Колеблемое пламя керосина,Опять окно и сонная косынка,Измятая и пахнущая псиной.И жирный шум льняных и грустных струй,В кустах речной, в окне простоволосый.И ломкость рук, – мы ели землянику,И озеро, – мы расплетали косы.
6 июля 1929
Луга – Ленинград. Загородный, 16
30. Одесса
Вечер высчитал – ночь через час.Точно. Был он.Свет сочившийся погас.Наступил сон.Хрип, и ветер, и треск свай,Череда волн.Жесть выхлестывала лай,Звон бил мол.Волны с ревом в степь несутВ шерсти белый дым.Камни рокочут – крабы в тазуЧерные из воды.Сломлен у мидий острый край,Погреб – бочки – сыр.На базаре лают псы.Бьют часы. Ночь.
15 июля 1929
Загородный, 16
31. Весна («Окна и люди, – серые на желтом…»)
Окна и люди – серые на желтом.Люди и мыши – хвостики улыбокМечутся по улицам, а улицы расколотыСталью – это лужи, глубиной до неба.В каждом желтом двореСиняя весна.В каждом синем окнеВеселится примус.На гудящем огнеВарится горох.Под котами во двореПыльные диваны.К одному бежит гречёнок,Подбежал и наплевал.А коты, сощурясьНа весенний день,Прыгнули с дивановВ голубую тень.В погребе у норок,В писке темнотыЖдут мышей тишайшиеЧерные коты.
29 марта 1930
Загородный, 16
32. Дворик на Канатном
У солнца лучик-хвостик,Горячий, как укол.Внизу цветет известка,Но влажен желтый двор.Расщеплены ступени,Разлито молоко,И выгорают тениУгарно и легко.
1930
Одесса
33. «Я сидел, а вы играли…»
Я сидел, а вы играли,Это было не нарочно:Я глядел в свою диктовку,Вы шутили с мандолиной.Впрочем, тихо на роялеМендельсона вы учили.Что поделаешь – такихИ в могиле беспокоят.Мягко волосы струились,Тихо песня раздаваласьИ, однако, заглушалаГромкий примус в вашей кухне.Слезы жгли глаза и душу,Я их прятал, вы скрывали.Грустно Мендельсона слушатьНа расстроенном рояле.
1930
Ленинград
34. Елисаветградский переулок
На большом колесе,Красном и зеленом,Двинулась карусельС пеньем и звоном.Лошадки качаются —Огненные пятна,Голубые платьица,Синие глаза.Расплетается коса,Придвигается гроза.Затуманился базар,Ветер давит, тучи прут.Улетают платьица,Пыль по полю катится.Капли прыгают, как ртуть,Начинается дождь.Под зеленой стенойКарусель в брезенте.Я один. Пустота. Кипящее небо.Я один. Пустота. Шипящие лужи.Я один. Я один. Это грусть моя звенит.Убегаю и стою. Так ныряющий стоит.. . . . . . . . . . . . . .И дождь стоит – струя в струю.И звон стоит, и я стою.