Чтение онлайн

Телефон казался черным и глухим, как ночь. Молчал, как ночь, дышал, как ночь, таил в себе что-то странное, непостижимое. Оставалось еще десять минут времени, десять минут до условленного момента, который был таким желанным и таким горьким. И телефон словно специально его оттягивал, каждую секунду делал длинной, неторопливой, каждую секунду таил где-то в своем нутре, распространяя по комнате гнетущую ватную тишину.

Сержант не выдержал первым. Вопреки своему немолодому возрасту, вопреки видной массивной фигуре и большому, бороздами лет покрытому лицу он почему-то напоминал сейчас раздосадованного парнишку.

— Если они не явятся до восьми вечера, я им оторву головы! — произнес он хрипловато. — Или сам найду нашего Штурмана через справочное бюро и пойду к нему сегодня же.

Капитан не отозвался. Пойти к Штурману… Стоит ли? Дымовая завеса сигарет скрывала его лицо. Дым всегда выручал их. В сентябре сорок первого дымовые шашки были последним, спасительным прикрытием на богодуховском аэродроме. Дым пошел черным шлейфом по Днепру, когда штурман, бывший тогда пилотом, прикрывал с самолета наши переправы возле букринского плацдарма.

Капитан Труш и сержант Самсонов (капитан и сержант бывшие) замаскировали сейчас сигаретным дымом только свою досаду. И еще этот телефон, затаившийся и упрямый, эту сизоватую коробку, которая упорно продолжала играть с ними в жмурки, издевалась над их досадой и оставалась для них последним барьером, за которым должно было начаться что-то неясное и недоброе.

— Еще пять минут, — сказал Капитан и раздавил в пепельнице порыжевший окурок. Его продолговатое, с тонкими бровями и густой паутиной морщин возле глаз лицо говорило о мудром терпении человека, который за долгие годы жизни научился держать в шорах свои страсти и свои мысли.

— А я просто хочу есть, — подал голос Сержант. И в детской его непосредственности отразилось то, что уже давно вырисовывалось на мясистом лице: усталость и равнодушие.

Они сидели уже больше трех часов. На восемнадцатом этаже гостиницы «Киев», в поднебесной клетке, как когда-то, бывало, сидели вместе в бомбардировщике, идя на вражеские объекты за Днепром, на немецкие аэродромы. Часто летали ночью, и тогда над ними мигали звезды, да еще, бывало, красная луна, дерзкая, равнодушно-нахальная, это цыганское солнце, выходила вдруг из-за туч, и становилось муторно и страшно: ведь могли появиться «мессеры», могли ударить немецкие зенитки и раскидать их среди звезд пылающими факелами.

Капитан взглянул на часы: оставалось две минуты. Он был старшим — и по годам, и по званию. Поднялся с кресла, высокий, чуть сутуловатый, с сознанием собственного достоинства и своего решающего слова. Как он скажет, так и будет. Он с Сержантом — члены одного экипажа, коренные киевляне. Они не виделись более двадцати лет. Последний раз пили прощальную стопку в пятьдесят первом, когда расформировывали их полк бомбардировщиков. Были тогда клятвы в вечной дружбе, были годы переписки, были надежды, что соберутся семьями тут, на Днепре, в городе, где отбегали свое вишнево-красное детство и откуда пошли на кровавую сечу.

Только не было с ними их Майора, командира эскадрильи и их корабля Рукавишникова. Рукавишников погиб в Югославии. Где могила его — неизвестно. Хотя знают приблизительно место. Скоро их туда пригласят.

Собственно, уже пригласили. Сельская община Союза борцов-антифашистов из Маркушица прислала три приглашения: Капитану, Сержанту и… Штурману. Подписал письмо старый партизан Леокалий Крайчев.

— Но Штурман не отзывается. Что будем делать? — снова не выдержал крупный, хмуроватый Сержант. — Через пять минут я звоню в справочную.

Иного способа не было. Только через справочную. Капитан чувствовал драматизм ситуации. И терялся в догадках. Что могло случиться? Что могло изменить их планы? Неужели не придут? Сами же просили помочь, сами вызвали в Киев фронтовой экипаж. Ведь с их отцом, мол, происходит неладное. Скрылся от домочадцев, от дочки и зятя, от внуков, от семейных хлопот. Ушел в черное одиночество их Штурман — Роман Холод… Что с тобой, друг? Мог написать Капитану, с которым дружил еще в школе, ну, разумеется, мог черкнуть несколько слов Сержанту. Не написал. За него это сделали дети. Дочка Ружена отбила такую телеграмму Капитану в Москву: «Спасите нашего отца! Бросил родных. После смерти мамы потерял почву под ногами. Вы же были одной боевой семьей. Разве забыто то, что объединяло вас когда-то, что вы клялись свято пронести через всю свою жизнь?..»

И вот дочка с зятем почему-то задерживались. Должны же были прийти, должны. В эту красавицу гостиницу в восемь часов вечера, как их предупредили телеграммой. Днем, только прибыв и устроившись, Капитан сразу связался с дочерью Штурмана. Ружена, обрадовавшись, обещала вечером зайти вместе с мужем. И вот до сих пор их нет.

— К сожалению, в такой ситуации больше всего страдают дети, — подал голос из затененного угла Сержант.

— Этому ребенку, извини, уже тридцать лет… или тридцать четыре, — мягко поправил его Капитан.

— Тогда внуки.

— За внуков деды не отвечают.

— Ты говоришь дикие вещи! — рассердился Сержант. Встал со своего кресла, огромный, хмурый, с насупленными бровями. — Деды — это мы. А мы — корень всего, основа. Без нас род распадется.

— Род не только на корне держится. Веточки тоже от солнца кое-что берут, — философски заметил Капитан, вспомнив вдруг письмо дочери Штурмана, которая жаловалась, что отец забрал у них последнее. Не верилось, что Штурман мог забрать что-то у своей дочери. Не верилось, что он вообще мог забрать.

Штурман… Капитан невольно вспомнил белобрысого, с тихой задумчивостью в глазах офицера, своего молчаливого фронтового друга — сухощавая фигура, помятая фуражка, сапоги с невысокими гармошками голенищ, планшет на боку. Майор Рукавишников высоко ценил его и почему-то называл «стариком», хотя тогда ему, вероятно, не было и двадцати пяти. Сейчас, очевидно, все шестьдесят, если не больше. Начальник цеха на каком-то большом машиностроительном заводе. Во всяком случае, был начальником. Кто знает, что там с ним сейчас происходит…

— Пойду-ка я в буфет — перекушу, — сказал Сержант. — Что-то аппетит разыгрался…

— Иди, я тебя позову, когда придут, — выпроводил его Капитан. Закрыл за ним дверь, оглядел себя в коридорном зеркале, провел рукой по щеке.

Зеркало было недобрым, безжалостным судьей. Капитан смотрел в него ежедневно, по крайней мере каждый вечер. Профессиональный взгляд, внимательная оценка каждого штриха, каждой тени. Ведущий московский актер, любимец публики, герой большого количества популярных кинофильмов, на тебя привыкли смотреть издалека, даже в экранном изображении ты — красавец, и сила твоего влияния на людей непреодолима. Годами разглядывая свое лицо в разных ракурсах, на разных пленках и фотоснимках, как-то приникаешь к нему, не замечаешь ни старения, ни изменений, ни вообще чего-то нового в своей особе. Но потом в какой-то вечер вдруг встречаешься в зеркальном стекле с чужим лицом. Сейчас из тусклой глубины на него смотрел пожилой человек. На него смотрели все пережитые, все выстраданные и все радостью напоенные годы. Старость, неумолимая гримерша, неумелый актер, отвратительный скульптор, она с дерзким отчаянием стерла чудесный портрет красавца мужчины. И он увидел морщины, мешочки под глазами, серость кожи и тихую печаль во взгляде. По лицу прошла судорога боли. Капитан упал в кресло и рассмеялся недобрым смехом.