Чтение онлайн

— Товарищи, — произнес не очень уверенным голосом кибернетик, — похоже на то, что мы судим нашего батьку. («Нашего батьку» — приятно отозвалось в сознании Капитана.) А мы же хотим только вашей помощи. Я прошу вас, товарищи… — Он потянулся к бутылке с коньяком, достал несколько пластмассовых рюмок из своего «дипломата», наполнил их янтарной жидкостью. — Давайте по маленькой за нашего Штурмана! Кажется, вы так его называете.

Капитан и Сержант выпили вместе с гостями! Сержант с удовольствием закусил бутербродом с колбасой. В разрезе розовой тенниски на его груди была видна густая рыжеватая поросль. Сержант приехал из далекого сибирского города, в котором работал геологом в нефтеразведочном тресте, принадлежал к упрямым первопроходцам, не мыслил себе жизни в городских условиях. «Я — перелетная птица», — говорил он о себе. Был он человек по натуре компанейский, доброжелательный, склонный видеть в людях только добрые черты и главное — считал себя специалистом по улаживанию ссор и скандалов.

— За Штурмана, — поднял он пластмассовую рюмку с коньяком. — За чудотворца!

— Какого чудотворца? — не понял молодой кибернетик.

— Было… Трижды сотворил чудо. О двух первых знаем хорошо, о третьем он почему-то молчит. Много лет молчит.

— А ну, расскажите, расскажите, — приблизился к толстяку заинтригованный зять-кибернетик.

Сержант секунду помолчал и начал рассказывать. Дважды ранило командира, и дважды Штурман спасал экипаж. Над букринским плацдармом Штурман посадил машину на плавни. То же самое, по сути, произошло над Сандомиром. А за Дунаем?..

— Про Дунай лучше не вспоминать, — перебил Сержанта Капитан. — Он вынужден был, как и мы, оставить самолет: майора Рукавишникова смертельно ранило…

— А что было с нашим Штурманом после приземления — не знаем, он молчит, — мрачно добавил Сержант.

— И вот теперь опять молчит, — взглянул на телефон с невеселой улыбкой Капитан.

Молодые собрались уходить. Женщина, назвавшаяся родственницей Ружены, взяла Капитана за руку и отвела к балкону. Ей хотелось сказать про Штурмана доброе слово. Не для того она шла сюда, чтобы выслушивать эти несправедливые обвинения. Положение его не так уж и безнадежно. Не ясно только, почему он скрывается от всех.

— Вы должны ему помочь, — сказала она, уже стоя возле двери. — Потому что ему очень тяжело. — Она достала из сумки записную книжку. — Может, запишете его новый адрес? Живет одиноко. Снимает очень скромную комнатку.

— Я думал, что вы сообщили ему про наш приезд, — Удивился Капитан, укоризненно глядя на Ружену.

— А он не берет трубку, не отзывается. И нас с Сергеем не пускает к себе.

— Ну, нас он пустит, — сердито бросил Сержант и записал адрес.

Ружена быстро отвернулась. Сергей с неуверенным выражением лица, то ли в чем-то сомневаясь, то ли о чем-то жалея, подал руку, и в его сухом пожатии Капитан почувствовал что-то упрямое и вместе с тем виноватое.

— Пойдите к Павловскому, — посоветовал Сергей Капитану. — Это очень талантливый молодой журналист. Отец с ним давно дружит… Павловский говорит, что Роман Васильевич ни с кем не хочет встречаться, пока не закончит одну важную работу. Что-то пишет… Закрылся и пишет.

— Неужели о войне?..

— Не знаю… Но у него подавленное настроение… И я боюсь, что вы поставите его в неудобное положение. Сами понимаете; оставил семью, поссорился с дочерью… Смотрите… Лучше сначала пойти к Павловскому.

Простились. Гости направились к лифту. Капитан проводил их и сразу же вернулся в номер. Сержант застегивал пиджак. Настроение у него было задорное, боевое.

Мгновенно догадался: собрался к Холоду. Подумал, что, может, не стоит, Сергей недаром предупредил, чтобы не шли. «Поставите его в неудобное положение…» — вот что. Он пересказал услышанное Сержанту. Посоветовались, подумали и решили изменить маршрут. К своему другу Штурману они еще успеют. Самое главное — знать, что случилось, понять его настроение. А спасать не надо. Он всегда спасал других. И сегодня он еще спасет их от неосознанной тревоги.

Это был город их детства, город первых, самых ярких впечатлений. Капитан вспомнил, как он, длинноногий старшеклассник в потертом, коротком пиджачке, однажды вечером после занятий школьного драмкружка провожал свою подругу, девушку очень красивую (может, такой она ему казалась). Возле фуникулера вдруг выяснилось, что у него нет ни копейки, а вагон должен вот-вот отойти; он рылся в карманах, выворотил их наизнанку, краснел от стыда, и тут какой-то пожилой усатый военный сунул ему в руку несколько мелких монет, сказав, что и с ним такое когда-то было, это не беда, девушка поймет, не панночка какая-нибудь и не гордячка-вертихвостка. «А когда же я отдам вам деньги? — совсем по-глупому спросил вконец смущенный парень. — Где вас увижу?» — «Отдашь, когда станешь казаком». — «Приходите сюда завтра…» — «Нет, завтра мне предстоит далекая дорога». Человек кивнул куда-то в сторону Подола, и лишь тогда юный Труш рассмотрел у военного рубиновые, остро очерченные на черных петлицах ромбы.

Сейчас, вспомнив тот случай, Капитан истолковал его по-иному: «Это был комбриг. Человек, уже многое знавший о близких недобрых событиях, которые надвигались на нашу Родину. Он знал, куда лежит его дорога, и поэтому смотрел на меня со сдержанной печалью и суровой горечью».

Где этот комбриг теперь? Щемящая боль пронизала душу Капитана. Вряд ли ему удалось вернуться. И некому отдать долг.

Они свернули от фуникулера в сторону, прошли протоптанной стежкой к памятнику Владимиру, остановились возле металлической ограды и невольно залюбовались россыпями огней Подола, увидели, как сверкает, будто подвешенная к темному небу, Киевская электростанция. И Капитану вдруг сделалось тоскливо оттого, что нет возле него той, почти забытой — даже имени ее не помнит! — девушки. Когда-то в своем юношеском опьянении стояли они тут, дети большого города, взявшись за руки, и видели совсем иной Подол, трудовой, стародавний, ветхий, закопченный, и не гадалось ему, какими тернистыми дорогами придет он к этой сегодняшней красоте, которую не может показать той милой девушке.

Она осталась в его памяти как неизлечимая рана. И было тоскливо потому, что он напрочь обо всем забыл. И не то чтобы чувство вины, а легкий укор пронизал его душу, укор за то, что он бросил ее, одинокую, беззащитную, в нерасцветшей еще красоте, оставил перед порогом войны, не зная, что ждет его и что случится с ней. Он и подумать не мог в тот вечер, возле фуникулера, что будут страшные бои под Голосеевом, будут дьявольские взрывы на Крещатике, будет смертный марш обреченных к Бабьему Яру и последний, смертный крик девушки с трогательными косичками, которую он провожал до фуникулера, — тогда он встретился с седым комбригом. Он не знал, что через несколько месяцев после ее гибели, будто мстя за ее смерть, он будет лететь на своем бомбардировщике, увидит небо, войны и солнце войны, увидит на дорогах отступающие фашистские войска и тихо будет радоваться близкой победе.

У каждого из них была своя трудная судьба до войны, свое призрачное счастье. Теперь кто-то хотел бы забыть эти пережитые невзгоды и страдания, кому-то казалось, что водоворот прошлого черным смерчем откатился в небытие и есть только этот ласковый, тихий, убаюкивающий вечер.

Вышли на Крещатик. Сержант упрямо шел сквозь толпу в поисках справочного бюро. Где этот Павловский живет?.. Дома ли он? Из освещенного окошка тонкая девичья рука подала Сержанту восемнадцать адресных бланков. На десяти из них были написаны телефоны. На шестом Сержант остановился:

— Это наш, — я крикнул в телефон достаточно бесцеремонно: — Мы — боевые товарищи Штурмана!.. То есть, извините, друзья Романа Васильевича Холода. Мы очень бы хотели встретиться с вами.

Трубка молчала. Потом вздохнула задумчиво и растерянно, мужской голос прокашлялся и сказал приветливо и взволнованно:

— Никольско-Ботаническая, шесть, этаж шестой, квартира шестая. Можете зайти сейчас, можете на протяжении всей ночи.

— Ночи? — не сразу понял Сержант. — Хорошо, мы воспользуемся вашим разрешением, — он скупо улыбнулся, — и до конца ночи обязательно навестим вас.