Чтение онлайн

— Ауф! — скомандовал сверху обер-вахмистр и посветил мне в лицо фонариком.

Я взялся за лесенку, первая ступенька, вторая, третья… И вдруг где-то далеко мигнули фары машины, целого кортежа машин. Свет заливает аэродромную полосу, выхватывает из темноты сторожевые башни, дома, ангары…

Сердце мое сжалось от тревоги. Обер-вахмистр замер от неожиданности. Испуганно глянул сквозь иллюминатор на эти огни, потом бросился в пилотскую кабину. Пропустил меня вперед и приказал заводить моторы. Сперва заревел правый двигатель, потом левый… Я поддал газа. Гул перешел в рев. Обер-вахмистр нервно всматривался в оконце.

Что это? Партизаны? Но почему так открыто? Почему с включенными фарами?

— Зовите оберштурмфюрера и оберста, — сказал я своему охраннику. — Мы можем взлетать.

Фары все ближе. Вот они уже около комендатуры. Погасили свет. Я вижу, как из двух бронетранспортеров выскакивают солдаты и бегут к комендатуре. Какие-то команды, крики караульных…

Я крепко вцепился в штурвал. Обер-вахмистр стоит надо мной, застыл, будто парализованный. Я чувствую его панический страх. Он уже догадался, что произошла беда и что эта беда не обойдет и его. Сейчас он даст мне команду. Будем взлетать. Я наклоняюсь вперед, слегка передвигаю сектор газа…

Вдруг внизу, возле трапа, зычный властный голос:

— Обер-вахмистр! Выйти из самолета!

Мой страж секунду стоит оцепенелый. Он еще не может постичь этой команды. Он парализован. Но сознание медленно возвращается к нему. И он начинает неторопливо спускаться по ступенькам вниз. Наконец сообразил: прибыла полевая жандармерия! Может быть, о замысле Бухмаера стало известно? Конец! Всему конец!..

Я в трансе. Моторы гудят. Возле трапа уже никого нет. Жандармы не знают, что я в самолете. Вижу, как они ведут через летную полосу обер-вахмистра, как широко отворяются двери комендантского блока и оттуда в ночную тьму вырывается сноп света. Пока они там опомнятся, у меня еще есть несколько свободных минут. Уже не думая, быстро подаю сектор газа вперед. Моторы воют дикими зверями. И наконец самолет срывается с места.

На сторожевых башнях вспыхивают прожектора. Прекрасно! Пускай светят. Взлетная полоса освещена… Моторы ревут, самолет набирает скорость, быстрее катится по полю. Колеса бьются о комкастую землю. И вот мой самолет (теперь уже мой, мой!) отрывается от земли.

Этой же ночью я приземлился на луговине среди гор. Через два дня нашел партизан. Там увидел Капитана и Сержанта. Им повезло больше. Они опустились на парашютах прямо в расположение одного из партизанских отрядов. Но тогда я не сказал им, как попал к друзьям — югославам: не очень-то хотелось распространяться о своем пленении».

Телефон все-таки зазвонил. Капитан нажал на кнопку ночника и хотел взять трубку, но его опередил Сержант, который только что вернулся из буфета. Звонок был настойчивый, требовал внимания, и Капитан подумал, что тот, кто звонит, будет таким же настойчивым и требовательным.

Кто звонит? Не Ружена ли случайно?.. Ружена… Вот и просим, заходите, познакомимся наконец. Весь боевой экипаж, как вы желали, в полном составе. Кроме вашего отца, разумеется.

Они пришли. Ружена, пышнотелая, черноволосая, с настороженными, прищуренными глазами и тяжелым подбородком, стан необъятный, как у многодетной матери, движения уверенные, властные. Рядом с ней муж: в очках, сухощавый, с редкой бороденкой, испуганный и заискивающий перед своей волевой женой. Была с ними и Руженина подруга, бледнолицая, усталая. И еще дальняя родственница, безликая особа с прозрачными настороженными глазами. Целая делегация.

Поставили на стол бутылки, торт, уселись, кто где. Первой начала говорить Ружена:

— У меня двое детей. Двое крошек. Вот таких крошек! — Она рукой даже показала, каких именно. — И он ограбил нас. Просто зверь, а не отец.

Кибернетик с реденькой бородкой (он так и отозвался на приветствие: «Кибернетик») заговорил с легкой печалью и растерянностью. Он широко разводил руками и сокрушенно вздыхал. Дескать, стыдно за Романа Васильевича перед людьми, оставил дом, живет в какой-то хибаре, связался с алкоголиками. И все это в пику родне.

Вмешался хмурый сержант:

— Нельзя ли без судебных приговоров! — Он резко отодвинул от себя бутылку с коньяком.

— Товарищи, товарищи! — залепетала бледнолицая Руженина подруга. — Мы же пригласили вас как наших друзей… почти родственников. Один экипаж.

— А ты родственница Штурману? — вскинул на нее злой взгляд Сержант.

— Извините, я друг семьи.

— Ну и молчи, коли друг семьи, — проворчал Сержант. — Будем вести разговор с родными. — Он обернулся к властной, с искорками иронии в карих глазах Ружене: — Послушай, Ружена, мне все это не очень нравится. Я привык резать правду-матку в глаза.

— Мне тоже очень неприятно, — повысила голос Ружена. — Но войдите в мое положение! Двое детей!

— Знаю, что двое.

— Они буквально голодают.

— А разве ваш муж не работает?

— Сейчас трудный период… у нас у всех…

— Я знаю, что у Штурмана, то есть у вашего отца, сейчас действительно трудный период. Про дела вашего супруга я ничего не слышал.

— Да поймите же, — нервно прикусила губу Ружена, — у моего Сергея вправду очень трудный период. Он пробивает на кафедре одно дело, дающее большой экономический эффект. И не все его поддерживают.

— Не болтай глупости, — оборвал ее кибернетик, густо покраснев. — Один Лисняк не поддерживает… И зачем об этом тут?

— Действительно, при чем здесь Штурман… извините — товарищ Холод? — примирительно улыбнулся Капитан.

— Холод — наш отец, вдруг… перестал помогать. Продал машину, разбазаривает деньги, морально деградирует, — вновь горячо заговорила Ружена.

— Это вы так про родного отца? — хохотнул Сержант. — Ну и доченьку воспитал! Я бы, извините, семь шкур с вас спустил… Не вы моя дочь.

— А я, извините, не представляю вас в роли отца вообще, — огрызнулась Ружена, став красной от гнева.

Однако муж быстро успокоил ее, прошептав что-то на ухо. А вслух сказал, что гости — добрые, порядочные люди, участники войны… и, разумеется, им помогут.

— Да, да, Руженка, — вмешалась в разговор солидная дама из дальней родни. И с преувеличенной вежливостью обратилась к друзьям Штурмана: — Я двоюродная сестра покойной жены Холода и всю свою жизнь сердечно уважала Романа Васильевича. Дети, конечно, судят о нем однобоко. — Она сокрушенно покачала головой, бросила взгляд на свою подопечную. — Руженочка, душа моя, ты забыла, какой у тебя отец. Как он ухаживал за больной мамой! Последнее время совсем не отходил от нее. На завод — домой. На завод — в магазин. На руках ее выносил из машины, ночи просиживал возле нее. Так зачем так несправедливо?

— Это правда, — согласился зять и стал носовым платком протирать свои очки. — Человечности в нем много. Мне, например, помог устроиться в институт, к самому ректору ходил.

— Я же не говорю, что он плохой человек, — несколько смягчила суровый приговор Ружена. — Ему просто нужно помочь.

— Да, да, — поддержал ее муж. — По-семейному… Я очень хочу, чтобы все было по-семейному, по-доброму.

— Только по-доброму…

Капитан смотрел на их молодые, уверенные лица, ловил отдельные слова, связывал их вместе, или эти слова сами сплетались в одну крепкую вязь, но эта словесная вязь не трогала душу Капитана, скользила мимо сознания. Капитан угадывал неискренность того, о чем тут говорилось, ему было неприятно слышать подобные фразы от молодой, избалованной Ружены, которой все давалось легко и просто с самого детства (из писем Штурмана знал: блестяще училась в университете, блестяще защитила диссертацию, удачно вышла замуж), но она не была благодарна за эту легкость, а лишь сердилась, что чего-то ей не было додано, чего-то она еще не получила от судьбы, как сердится тот, кто выиграл в лотерею тысячу рублей вместо желанных десяти тысяч. И еще обиднее было сознавать духовное убожество Ружены: ведь человек, который не может удовлетвориться тем, что имеет, убог и по-своему даже несчастен. Ничто никогда не принесет радости, ничто не утешит его сердца — всегда ему будет всего мало.