Чтение онлайн

Гэвин рвался против веревок тьмы, что сковывали его. Рев, оскал — звуки бешеного животного. Позади него насмешливо наблюдали Инсидионы, собираясь, чтобы лицезреть наши страдания.

Смех Молохая был свободным и безумным.

— Как печально, твоя маленькая жена. Ангельски красива, да, внутри и снаружи. Я это чувствовал, — он приподнял бровь и пошевелил когтистыми пальцами, все еще покрытыми моей кровью с мест, где он меня резал. — Но слабая, плаксивая… такое капризное дитя! — Молохай вдавил когти в мою кожу и плюнул мне в лицо. — Это заняло чуть дольше времени, чем я надеялся, но ты и Симеон привели ее прямо ко мне.

— Возьми меня! — в отчаянии закричал Гэвин. — Возьми мою жизнь, мою душу, но не ее!

Молохай фыркнул.

— Ты столько страдал ради нее, ждал так долго, мучился, чтобы заполучить ее на что? На недели? На дни?

— Да, — его глубокие карие глаза, окруженные слезами, сжали меня. Держали. Обещали.

Молохай оскалился.

— Она действительно стоит того, чтобы закончить твое долгое, жалкое существование?

— Да, — слеза скатилась по щеке Гэвина. — Всегда.

— Действительно особенная, — Молохай провел костяшкой пальца по моей щеке. — Чистая, нераскрытая сила. Я бы приказал ему убить тебя в наказание, за то, что ты была скрыта от меня, — тонкие красные губы Молохая изогнулись в угрожающий оскал. — Но я предпочел бы сделать это сам, — из ножен на боку он обнажил длинный, зазубренный клинок — оружие, явно выкованное в Аду. — Так как ты сбежала в первый раз.

Первый раз? Замешательство закружило меня, словно чужие тени врага.

— Элла! — взревел Гэвин. — Бориcь!

Молохай цыкнул и покачал головой.

— Похоже, сын мой, что мы с тобой сумели вырвать у нее силу еще до смерти, — он метнул руку вперед с острой, смертельной скоростью.

Кинжал в моем боку вспыхнул болью, словно раскаленные угли. Лезвие Молохая, попав прямо в старую рану, вырвало из горла пронзительный крик, от которого кровь застыла в жилах.

Гэвин дико, отчаянно взревел, и на лице Молохая расползлась зловещая ухмылка. Вены вздулись, будто готовые прорваться сквозь кожу, когда Гэвин изо всех сил пытался освободиться. Но он был парализован. Скован тенями.

Молохай провернул лезвие над моим пупком и медленно, мучительно медленно, рассек плоть вверх, под ребра. Я почувствовала все. Мой крик оборвался, превратившись в хриплый, ослабевающий стон.

— Нет! — рычал человек, которого я любила и ненавидела, снова… и снова… и снова. Каждый его отчаянный вопль был как изогнутое лезвие, выскребающее остатки открытой раны, что сам же и оставил. Вены вздувались, мышцы натягивались до предела, рвались, он боролся с тенями, тщетно пытаясь добраться до меня.

Но я поняла, он ничего не мог сделать. Совсем ничего. Не против Молохая.

Значит, я умру.

Хотя я ведь знала это. Понимала риск, когда отдавала себя. Я — за его жену. Это была сделка, на которую я пошла добровольно.

— Борись с ним, Элла! — крикнул он.

Подсознательный порыв послушаться заставил меня потянуться к храму — к колесу силы, — но… я не была уверена, что хочу.

Королева Нириды имела то, ради чего жить: благородного жениха, преданных друзей, тысячи людей, готовых молиться у ее ног, войну, которую судьба обещала закончить славной победой. Силу исцелять, двигать землю, океаны, управлять огнем в самом сердце мира и воздухом, которым она дышит. Но когда я попыталась вызвать хоть что-то — хоть искру, чтобы спасти себя, — ничего не пришло.

Я не была уверена, что все это принадлежит мне. По-настоящему. Не тогда, когда я даже не понимала, кто я.

Я смотрела на холодную землю — пустая, потерянная, с глазами, полными слез. Думала, что, может, вечная тишина, сметающая все эти голоса, принесла бы облегчение. Я молилась о покое. Молилась Никсару. Молилась любым богам, чтобы все закончилось. Я бы предпочла смерть, чем жить, не зная себя.

Но Гэвин снова позвал меня, и что-то дрогнуло в груди. Далекая память, не моя. Невидимая нить вытянулась из меня и зацепилась за него, отказываясь порваться. Она была… знакомой. Будто даже до того, как он спас меня от волка в том сарае, она уже жила во мне, тянулась к нему. Только сейчас я позволила ей оборваться, рассеченной моими сомнениями.

— Смотри на меня! — приказал Гэвин.

Невидимая нить натянулась прочнее, чем прежде. Она слышала его команду. Связь подчинилась, и я тоже.

— Хорошая девочка. Моя девочка, — он удерживал меня взглядом, когда тело сотрясали судороги и душили рыдания. — Я люблю тебя! — он стиснул зубы, голос дрожал от боли, но он стал каменной колонной, неподвижной и сильной. — И я пойду за тобой!

Острый кончик серебряного клинка Молохая вонзился глубже в живот. Из меня вырвались сдавленные вопли, но через них он кричал громче моей боли, громче собственного отчаяния:

— Клянусь каждой звездой, каждым небом, каждой душой, прошедшей через этот мир, я пойду за тобой! Я найду тебя! Чего бы это ни стоило!

Эти пять слов — вот все, что понадобилось. И вдруг я оказалась где-то еще.

Чего бы это ни стоило.

Странно, ведь он уже говорил эти слова раньше. Они запечатались в моем сердце, но еще никогда… не переносили меня туда.

На этот раз я видела, как по моей памяти прокручивались обрывки чужой жизни — незнакомые картины, дразнящие видениями того, чего никогда не было и не могло быть. Гэвин с короткими волосами, гладко выбритый, моложе, до нестерпимости красивый, беззаботный, без шрамов, полный надежд. Небольшой, уютный чердак над кузницей. Укрытое от глаз поле, залитое сладким летним дождем. Серая кошка, потирающаяся о мою щиколотку. Серебряное кольцо на пальце. Металлический кулон сойки на шнурке.

Обещание никогда не позволять мне нести тяжесть мира на плечах в одиночку.

Картинки исчезли так же стремительно, как появились — были вырваны из меня в тот самый миг, когда зазубренный клинок Молохая вонзился в мою грудь. Боль была такой яркой, что я перестала видеть, чувствовать, слышать.

Я кричала, пока не осталась без голоса. В какой-то момент шок взял верх. Я ощутила во рту теплый привкус меди, и тут же начала терять все: ощущения, зрение, звук.

Мир расплывался, дрожал, растворялся… Молохай говорил зловещим, почти ласковым шепотом:

— Твое сердце не сможет исцелиться, если его нет.

Он просунул руку мне в грудь и вырвал сердце.

Мое тело стремительно, яростно швырнуло в воздух. Я взлетела назад, вверх, прочь от них обоих.

И всем, что я слышала, как ни странно, даже после того, как мое сердце покинуло тело, был мучительный рев Гэвина. Он удалялся, сначала был передо мной, потом над, потом совсем, будто из другого мира.

Пока мое изувеченное тело не рухнуло, распластавшись о холодный камень внизу.

Не так я представляла смерть. Не как метафору, не как боль души, не как разбитое сердце, а как настоящий, физический разлом, когда трещины ползут от макушки до пят, и тело рассыпается в кровавую пыль, в осколки прежней оболочки, где больше не осталось жизни.

Я думала, если переломается каждая кость, шок затмит все остальное и принесет то сладкое, извращенное облегчение, что предшествует поцелую смерти.

Но, лежа у подножия утеса, я поняла, что ошибалась. Я чувствовала все. Каждый мучительный хрип, с которым мое тело по какой-то божественной, проклятой воле все еще пыталось держаться за жизнь. Я не знала, с какой высоты упала, но нож Молохая прошел сквозь мои органы, и, возможно, теперь их остатки просто вываливались из меня. А сердца… не было. Ни биения, ни даже слабого эха в ушах. Это было невозможно — жить без сердца, но, видимо, боги решили, что у них есть для меня еще одна пытка.