Чтение онлайн

Слышать, как он плачет.

Изуродованные шрамами руки, которые я так хорошо знала, скользнули под мое тело. Его голос прорезал мрак:

— Элла! — выдохнул он, прижимая губы к моему лбу. Он начал бормотать что-то себе под нос — чужие слова, похожие на молитву. И не останавливался… я не знаю, сколько времени. Одной ногой я была там, другой здесь. Времени не существовало.

Его дрожащий голос стал почти шепотом или, может быть, это уже ангелы, боги, предки звали меня домой.

— Я люблю тебя! Вернись ко мне, пожалуйста! — закричал Гэвин, срываясь на отчаяние, отказываясь от той странной фразы, что твердил раньше. — Элла, моя Элла, моя любовь, моя Элла…

Просто дай мне умереть, подумала я, потому что говорить уже не могла. Просто отпусти.

Гэвин больше ничего не сказал. Он выл. Ревел. Этот звук был ужасен, будто осколки его души, не желая покидать меня, вырывались из единственного дома, который у них был.

Больше я не слышала ничего.

Мир вокруг потемнел.

И я умерла.

Ариэлла

Трава подо мной была теплой и мягкой. Солнечный свет жег кожу, но легкий летний ветерок успокаивал жар. Я лежала на спине, и, повернув голову, увидела знакомый деревянный дом и амбар с потемневшей от времени обшивкой, и поняла, что снова в Уорриче.

Но если это так, то солнце и этот мягкий ветер были неправильными. Я приподнялась на локтях и осмотрелась. Ни облачка — небо в Уорриче никогда не было таким синим, даже летом. В просвете между деревьями резвилась стайка щеглов. Их звонкие крики сливались в радостную песню посреди тишины. Еще одно несоответствие.

И тогда я увидела Оливера.

Он сидел в траве под яблоней, которую Филипп срубил всего за несколько недель до их смерти. Это было наше любимое место, но дерево поразил грибок, и оно погибло. А сейчас яблоня стояла живая, полная ярко-красных плодов.

— Олли? — я встала, но замерла, когда не почувствовала боли. Сердце — я приложила ладонь к груди — билось ровно. Я посмотрела вниз: легкое белое платье с короткими рукавами, босые ноги. Ни крови. Ни смертельной дыры в теле.

— Привет, Ари.

Я едва сдержала всхлип. Он сидел ко мне спиной, но этот голос — чистый, счастливый… За последний год я слышала его лишь во сне. В тех редких, хороших снах.

Одной рукой он возил по траве деревянную игрушечную повозку, выкрашенную в зеленый и ярко-желтый. Под другой рукой была мягкая игрушка, лошадка. Черная, с белым пятном на груди. Я помнила ее — та самая, что была у него в руках, когда я их нашла. Даже смерть не отняла у него эту лошадку. Но если вспомнить… я ведь не знала, откуда она у него взялась. Должно быть, вычеркнула из памяти, чтобы не рвать сердце еще сильнее.

По лицу тихо текли слезы, и я опустилась рядом с ним в траву. Я боялась прикоснуться к нему. Боялась, что все это сон. И этот страх дрожал в моих пальцах и губах, пока я пыталась вспомнить, как сюда попала. Перебирала в голове ложь и тяжелые ожидания, выискивая правду.

Я чувствовала себя, будто плыву под толстым стеклом, усеянным дверями. За каждой дверью — мир, где испуганные и злые голоса звали меня обратно. Но только одна дверь была настоящей. Только одну можно было открыть. И шанс был лишь один.

— Ты… ты настоящий, Оливер? — прошептала я. Сбоку его лицо казалось спокойным, безмятежным. — Ты… здесь?

— Конечно, я здесь, — он обхватил мою руку своими маленькими ладошками и крепко сжал. — А где же еще мне быть? — Оливер поднял глаза и улыбнулся. — Он и тебя нашел?

— Кто?

— Мужчина со шрамом на лице.

Я сглотнула, подавляя жгучую волну тошноты. На его рубашке не было ни крови, ни следа от того креста, вырезанного на груди в день, когда я их нашла. Я раньше не думала, что тот знак мог быть делом Мясника Нириды, но теперь…

— Прости, Олли, — я повернулась к нему и взяла его лицо в ладони. Его кожа была мягче, чем я помнила — как шелк, ни одного пятнышка, только родинка на лбу. Все в нем стало будто светлее. — Что с тобой случилось… ты, должно быть, так боялся…

— Я не боялся, — Оливер поднял голову, снова улыбнулся и показал мягкую лошадку. — Он был добрый. Сказал, что папа спит, дал мне сока и эту лошадку, чтобы я тоже поспал, — он поднялся и крепко прижал игрушку к груди. — Тут лучше. Я не болею, не мерзну, не голоден. И папа больше не грустит.

— Где… — я осмотрелась и сглотнула. — Где папа?

Оливер кивнул в сторону дома.

— Внутри.

— Я могу с ним поговорить? — я не знала, было ли о чем говорить нам с Филиппом, но чувствовала, что должна извиниться. И должна услышать правду. Не историю Симеона. Не Гэвина. А ту, что была настоящей.

Оливер покачал головой.

— Ты не можешь войти.

— Почему?

— Потому что тебе нельзя здесь оставаться, — он встал и указал на деревья в ту сторону, куда мы с друзьями пошли в тот день, что, казалось, был вечность тому назад. — Тебе надо вернуться, — он взял меня за пальцы и потянул. — Вставай.

— Не знаю, хочу ли, — прошептала я.

— Почему нет?

Желчь подступила к горлу.

— Потому что все только и делают, что лгут мне.

— Ага, — Оливер вздохнул. — Я помню, как тебя привезли домой. Мама сказала, что ты спала очень-очень долго и что ты слишком слаба и не помнишь, откуда пришла, — поэтому я должен был притворяться, будто ты моя сестра. Как будто в игру играем, — добавил он. — Но, думаю, мама ошибалась. Ты ведь знаешь, кто ты.

— Нет, — ответила я. Он нахмурился, поэтому я повторила: — Я не знаю, кто я, Олли.

— А я знаю, — Оливер обвил руками мою шею и прижался так крепко, что сомнений в его реальности не осталось. В каком бы мире мы ни находились — он был настоящим. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю, — сказал он, улыбаясь так широко, что я почувствовала изгиб его губ сквозь ткань платья.

Я шумно вдохнула, прижимая его к себе, понимая, что это тот самый момент прощания, которого нам не дали.

— Я люблю тебя, — прошептала я сквозь слезы, целуя его в висок.

— И я тебя, Ари, — ответил он. Его улыбка сияла, как само летнее солнце. Неестественно яркая для холодного, жестокого Уоррича, каким я его помнила, но здесь, в этом мире, он был на своем месте. — Теперь ты можешь идти.

Я рассмеялась сквозь слезы, сквозь боль от его простой, детской прямоты. Встала. Сделать шаг прочь было мучительно, но я нашла покой в его счастье. И несмотря на все тайны, ложь и беды, что ждали меня впереди, зов жизни оказался сильнее.

— Ари? — позвал он, когда я дошла до кромки леса. Я обернулась. Он стоял, прижимая лошадку к груди. — Папа и я знаем, что ты сказала мужчине со шрамом на лице, чтобы он был счастлив, — его лицо расплылось в улыбке до ушей. В глазах вспыхнуло тепло — слишком взрослое, слишком понимающее для пятилетнего мальчика. Будто сам Филипп — трезвый, ясный — говорил через него. — Он велел передать тебе, что сожалеет: сожалеет, что не отстоял твою правду, когда должен был. Сказал, что ты можешь злиться за то, что у тебя отняли. И что счастье… ты его тоже заслуживаешь.