Чтение онлайн

— Помилуйте… С чего вы взяли… Разве я посмею.

Угаров пожал плечом, мол, кто вас знает, но, подумав немного, сказал:

— Конечно, я своими словами излагаю, а мои слова еще не указ. С моими словами и поспорить можно, пожалуйста — спорьте, не возражаю.

— О чем? Тут нам не о чем спорить — тут вы совершенно правы.

— Вы это серьезно? — строго спросил Угаров.

— Вполне! — сказал я и снова подумал о том, как не похож этот Угаров на того, что жил в моей памяти, в моем воображении все эти двадцать семь лет. Тому я ни за что не сказал бы «вы правы», даже с оговоркой «тут» не сказал бы, потому что тот Угаров с каждым годом становился для меня все более и более неправым, а этот… Не знаю, не знаю — голова кругом идет. И не от пива, конечно.

— Хорошо, что вы это понимаете, — сказал Угаров, и я почувствовал, что взгляд его смягчился — теперь это был, так сказать, «одобрительно-командирский» взгляд, почти отеческий. — А некоторые думают, что это вовсе не закон, а придумка… Ну что-то вроде агитации за учебу. А что его, обалдуя, агитировать, если он сам свою пользу не видит. Хочешь топтаться всю жизнь на одном месте, ну и топчись, вольному воля. Жаль только, когда у человека большие способности пропадают. А я и таких встречал. И вы, конечно, не раз встречали. Да что далеко искать — взять хотя бы моего Мощенко… Только вы, наверное, и Мощенко уже позабыли?

Про Коновалова мне было нетрудно соврать — видел я этого Коновалова мельком и почему-то не в бою, а на биваке, и ничем особым он мне не запомнился, — а от смелого, гостеприимного Мощенко я отречься не посмел. Совесть не позволила.

— Что вы! Как я мог его позабыть!

— Так, значит, помните, как у нас все его любили? А для меня он просто незаменимым был — и преданный, и заботливый, а главное, способный. Я, бывало, только задумаю что, только полслова успею об этом сказать, а он уже все понял и исполняет.

— Смотри-ка, настоящая телепатия! — сказал я. Ирония, — это у меня тоже, можно сказать, профессиональное. Но Угаров, по-моему, и не заметил ее. Пожалуй, он мог усмотреть в этой моей реплике что-нибудь другое — ну, скажем, пристрастие к редким ученым словам. А скорее всего, и на это Угаров не обратил внимания.

— Телепатия это, как я понимаю, фокусы, — спокойно возразил он, — а у Мощенко никаких фокусов — только сообразительность. Большая сообразительность. А она, как известно, от природной способности происходит. От той самой, что на базаре не продается. Только Мощенко не воспользовался родительским подарком. Другой на его месте так рванул бы… Эх, видел я и таких: способностей у человека вот столечко, — Угаров большим пальцем отмерил четверть мизинца, — а то и вовсе никаких природных способностей. И что вы думаете: такие как раз, сил не жалея, всеми правдами и неправдами выбиваются в большие люди. И смотришь ты на него снизу вверх и удивляешься: как достиг? А у Мощенко, можете мне поверить, прямая дорога была наверх, честная дорога — лишь захоти учиться, лишь захоти отшлифовать свои мозги. Только Мощенко, обалдуй, не захотел. Вот именно, подчеркиваю, — сам не захотел, потому что возможности у него были. Ну, понятно, не на войне. Пока шла война, с нашего брата один спрос был — воевать. Зато уж после победы… Да что тут много говорить — все молодые это по себе знают. Вот вы высшее, конечно, имеете.

— Имею. Окончил пединститут. Филфак.

— Философский, что ли?

— Филологический.

— Ага… и когда же вы в этот свой институт поступили?

— В сорок девятом.

— Сразу после демобилизации?

— Да нет, демобилизовался я в августе сорок пятого.

— Четыре года, значит, пропали?

— Почему пропали. Я работал. И в институт готовился. Когда удавалось. Сами знаете — время было трудное.

— Вот-вот, это я и говорю: время было трудное, но сознательные люди в самых тяжелых условиях и работали и учились. А я для Мощенко, для его образования, все условия создал — только учись.

Я ему, можно сказать, образование на блюде преподнес — бери! Ну, понятно, обстановка у нас была соответствующая — а то я не бог, и я ничего не смог бы для него сделать… Начать хотя бы с природы — может, во всей Германии такой природной красоты не было: леса, горы, река полная рыбы и тишина… От службы нас, понятно, никто не освободил, службу мы исполняли как надо, но по сравнению с войной жизнь у нас была тогда райская — век живи — не помирай. А человек так устроен, он даже когда смерть рядышком, над головой его стоит, и то о будущей своей жизни думает. А в такой обстановке, когда тишина и красота вокруг тебя, и от смерти довольно далеко ушел, тем более. И я о своем будущем задумался — были у меня кое-какие планы. Ну, свои я быстро обдумал, и, поскольку Мощенко был мне близкий человек, и я считал себя за него ответственным, — стал я и его жизнь планировать. Очень мне хотелось, чтобы Мощенко учился. Я, можно сказать, и во сне и наяву представлял его себе ученым человеком, большим ученым человеком. И чтобы он таким стал, надо не мешкая браться за дело, — решил я. И опять-таки обстановка подходящая сложилась: к одному нашему офицеру приехала жена с девятнадцатилетней дочерью-студенткой. Она у них в Москве на математика училась. Что у человека в голове, это сразу не поймешь, а с виду… С виду, я вам доложу, это была вполне серьезная девушка, я таких мало встречал: губы некрашеные, и нет этих самых улыбочек направо и налево, глаза строгие, и похоже, что всему свой счет ведут, и очки для этого соответствуют — большие, как у профессора, очки, ну а лоб — тот уж и вовсе не девичий, как у Петра Великого, был у нее лоб. Я как увидел ее — обрадовался: вот, думаю, это и есть самая подходящая учительница для Мощенко. «Наталья Николаевна, — говорю я ей, — выручайте, помогите моему Мощенко вспомнить, чему его в семилетке учили». Согласилась. Через неделю спрашиваю: «Ну, как у вас дела продвигаются, Наталья Николаевна?» Пожала плечиком и пожаловалась: «У вашего Мощенко в голове совсем другое». «А вы вправьте ему мозги. Постарайтесь». «Постараюсь», — обещала. Я и Мощенко взял в оборот: «Учись, солдат, старайся». И от него такой же ответ: «Постараюсь». Ну, а что дальше, сами, наверное, догадываетесь. Он ли старался, она ли старалась, и кто там кому мозги вправлял — не знаю, только вышло у них все, что в таких случаях выходит. Мощенко, прохвост, этой моей умнице-разумнице так голову вскружил, что она, бедная, не то что свою высшую математику, а таблицу умножения, наверняка, забыла. Короче говоря, дело к свадьбе повернулось, да тут мамаша на дыбки, сообразила, значит, что не видеть ее дочке института, что с Мощенко ей уже не до учебы будет. Сообразила, значит, это мамаша и, пока дочка цела и невредима, хоть за это никак не ручаюсь, мигом увезла ее в Москву.

— Вот не думал, что Мощенко у вас такой лихач, — рассмеялся я.

— Лихач, — подтвердил Угаров. — Я ему за это лихачество всыпал как следует. И официально всыпал, чтобы не забывал, где находится и какую службу несет, и неофициально, потому, что близкий мне человек. «Что ж ты, говорю, сынок, делаешь? Я для тебя стараюсь, а ты… Ну, на что ты, скажи мне, жизнь свою растрачиваешь?» А он, стервец, смеется: «Жизнь, говорит, на жизнь растрачиваю, а на что ж еще!» Вот и поговори с таким обалдуем. Если по всей строгости судить, то я обязан был его за шкирку взять и силком усадить за парту. Да рука к этой шкирке так и не дотянулась. Уставшие у меня тогда были руки — все ж таки навоевались, наработались. Да и обстановка у нас как-то сразу изменилась — мне надо было ехать к месту новой службы, а Мощенко по демобилизации — домой.

— Ну а как он теперь, ваш Мощенко?

— А так. Живет. Жизнь на жизнь тратит. Я у него недавно в Батайске гостил — он меня давно звал в гости, и тут я наконец собрался. Приехал я поздно вечером, и вся мощенковская семья в сборе была, а она у него немалая: теща, жена и четверо сыновей — хорошие такие хлопцы, уважительные, мне сразу понравились. Посидели мы часок за общим столом, поужинали, выпили немного, а потом, когда все пошли спать, распечатали мы с Мощенко еще пол-литра пятизвездного и поговорили по душам. Я ему напрямик: «Не достиг ты, Мощенко, того, чего должен был достичь». А он мне упрямо: «Достиг. Вот дом у меня — он хоть дедовский, старый уже, но крепкий — сто лет еще простоит… И семья у меня, сами видите, крепкая, дружная, даже теща и то не как у других — смирная, уживчивая у меня теща, и дети умные, добрые, красивые, и жена еще молодая и собой хороша». Ну что ему скажешь на это? Сказал я ему, что семья у него замечательная, всем бы фронтовикам такие семьи, но что это еще не все. А он свое: «Не знаю, как для других, а для меня семья все, для нее живу и работаю. А если насчет моей работы что хотите сказать — так это напрасно. Работа у меня, что надо. Мне нравится». «Этому и удивляюсь, — сказал я ему прямо. — Не должна она тебе нравиться. Другим да — а тебе нет. Ну разве это для тебя — подавать пассажирам чай и стелить им постели. Проводник с твоими способностями это, если хочешь знать, растратчик». Вот тут Мощенко и сказал мне такое, чего в трезвом виде ни за что не сказал бы. Трезвый он никогда не забывал, что я для него командир, бывший, правда, но все же. А выпивший человек и не такое забывает. Вот он и рубанул сплеча: «Это вы, говорит, растратчик, а не я. Про мои особые способности еще бабушка надвое гадала — никто не проверял, есть ли они вообще, а вот ваши — налицо. Вы свои способности на фронте показали. А куда вы их дели, спрашивается? Куда? Почему вы не учились, товарищ подполковник, почему маршалом не стали?» Я, конечно, имел полное право обидеться, но не обиделся — от близкого человека и не такое иной раз стерпишь. Я только попытался разъяснить своему захмелевшему сынку, что насчет меня он заблуждается, что есть меж нами огромная разница. «Ты, говорю, семилетку свою спокойненько кончил, а я…» И тут я рассказал ему про свое батрацкое детство, и как по крохам, на всяких краткосрочных курсах, грамотность себе собирал, и все ж таки собрал кое-что, все ж таки кое-чего достиг. Говорю я ему это, а он захмелевшей башкой качает. Не согласен. «А почему после войны не стали учиться, товарищ подполковник, почему?» И это я ему разъяснил: «Была у меня задумка учиться, товарищ Мощенко. Думал, переведусь в большой город, а там всякие курсы и вечерние школы, получу там среднее — и в академию. Да не вышло. Солдат, дорогой сынок, служит не там, где нравится и удобнее, а там, где приказано. А я после войны, сам знаешь, где служил. Я, брат, в таких местах служил, где не то что чернила, а кровь в живом человеке замерзала. Там не об учебе была главная забота, там поважнее кое-что было». Так мы с ним потолковали, прикончили бутылку и легли спать. А утречком…

Тут Угаров пустился в подробнейшее, частично одобрительное и частично неодобрительное описание того утра в Батайске: была нарисована картина чаепития в мощенковском саду, под мощенковской вишней, затем поездки на мощенковском мотоцикле с коляской на ростовский базар за провизией для любящей поесть мощенковской семьи и для праздничного обеда в честь почетного мощенковского гостя.

Ах, Мощенко, Мощенко, поверь, мне приятно было услышать, что ты ладно, в свое удовольствие живешь. И желаю тебе никогда не знать горя, товарищ Мощенко. Можешь мне поверить — я тебе только добра желаю. И прости меня за невнимание к подробностям твоей нынешней жизни — я как-то не смог в них вникнуть, с какой-то минуты я просто перестал слышать, о чем говорит Угаров. Он говорит, говорит, а я уже не понимаю, о чем это он, потому что в этот момент пытаюсь совершить невозможное — пытаюсь представить себе Юру Топоркова в нынешнем возрасте его однолетки Сергея Мощенко. В мощенковском нынешнем возрасте и в мощенковском нынешнем положении: мужем, отцом детей, работником… Хочу представить себе Юру в кругу семьи, в собственном домике — у его родных, тоже, кажется, был собственный домик, ну да, был — и никак не могу себе представить. Умом понимаю: из таких, как Юра, вырастают прекрасные мужья-однолюбы, заботливые отцы и замечательные работники. Вырастают? Ну да, вырастают. Да ведь Юра не вырос. Не дали ему вырасти. Срубили. Вот потому и не могу себе представить, каким Юра мог стать и каким он был бы сейчас, в нынешнем возрасте Мощенко. Предположить могу, а представить — нет. И так мне стало горько от этого, что я чуть было не сказал Угарову: «Это замечательно, что вы не забываете о Мощенко, честь и хвала вам за это… Ну, а Юра… Давайте, наконец, поговорим о Юре. О Юре Топоркове».

Наверное, надо было это вслух сказать. Сразу. Но меня удержала внезапная мысль, что это будет кощунством — заговорить сейчас о Юре Топоркове. Не могу даже объяснить, на чем была основана эта мысль — скорее всего я был не подготовлен к такому разговору с Угаровым. Да, не подготовлен (мы, мямли, всегда не готовы, нам, мямлям, надо бы две жизни иметь: одну предварительную для подготовки к жизни, а вторую для самой жизни, для поступков) и потому, наверное, сказал только:

— Ах, Мощенко, Мощенко! — сказал я.

— Вы это к чему? — вдруг насторожился Угаров.

— Да просто так. Просто радуюсь, что Мощенко жив. Это ведь здорово.

— Что и говорить, — конечно, здорово. И Мощенко обрадуется, узнав про вас. А мне всегда приятно встретить однополчанина. Вы, может, и не считаете нас своими однополчанами, а я считаю. Немного, а все ж таки повоевали вместе.

— Повоевали, — подтвердил я.

— Это я и говорю, что повоевали. И можете верить или не верить, дело хозяйское, но я прямо скажу — для меня праздник наша встреча. Это же себе представить надо… Смотрю, стоит на эстраде наш Медведев. Тот самый… Живой стоит, здоровый. И еще совсем молодой, и, черт побери, еще красивый. Жених и только, — Угаров рассмеялся. — Так что давайте еще раз выпьем за нашу встречу. За ваше здоровье, товарищ Медведев. И живите до ста, по-кавказски.