Чтение онлайн

2-я Физика живет движением, поэтому простота, нормативность и красота для нее так же естественны, как для рыбы естественно дыхание в воде.

Знает 2-я Физика и толк в любви. Не гарантируя ничего наперед в каждом отдельном случае, с полной ответственностью могу заявить, что “труженик” — лучший на свете любовник, если иметь в виду чисто физический смысл этого слова. Характеристики, типичные для Второй функции как таковой: сила, разнообразие, процессионность, диалог, гибкость — можно целиком перенести на секс 2-й Физики. В любви “труженик” неутомим, уверен в себе и в своем праве на лидерство в этой сфере, многогранен, нестандартен, находчив, естественен, терпим, благожелателен, отзывчив, дорожит всеми этапами полового акта без изьятия, с самого начала до самого конца.

Много способствует страстности натуры “труженика” и обилие эрогенных зон, расположенных (в отличие от 1-й Физики) и на спине. Но более всего, не знаю почему, эрогенны у “труженика” уши. В свете этой особенности становится понятна привычка обладавшего 2-й Физикой Наполеона трепать за уши подчиненных в знак наивысшего расположения. Он ласкал так, как хотел бы быть обласканным.

Ко многим любовным добродетелям “труженика” необходимо отнести и ту, что секс его — долгожитель. 2-я Физика не склона оттягивать время своего первого полового контакта и с удовольствием предается этому занятию на протяжении всей жизни, до последнего дозволенного старением организма упора.

Нормативным можно назвать и само отношение 2-й Физики к сексу. Ей одинаково чужды в этой сфере спортивная горячка 1-й Физики, робость и ханжество 3-й Физики, равнодушие 4-й Физики. “Труженик” признает секс за необходимую приятную обязанность, о которой можно говорить без восторга и проклятий, простым, спокойным, свободным языком.

Столь же спокойно отношение “труженика” к наготе. Он прирожденный нудист — человек, принимающий наготу, как не подлежащую обсуждению данность, ценящий ее хотя бы за то, что она естественна, не видящий в наготе ничего сверхсоблазнительного или сверхотталкивающего.

Вообще, отличительной чертой 2-й Физики является раблезианская простота, любовь и естественность отношения ко всему, что касается физиологии. Для нее нет в физиологии высокого и низкого, нет ничего, достойного сокрытия, постыдного — все равно замечательно, все равно прекрасно и может быть источником вдохновения.

Восприятие “тружеником” физического бытия прежде всего как процесса приводит к тому, что он оказывается не только сексуален, но и чадолюбив. Хотя не бездумно, а достаточно расчетливо. Он любит детей, любит их делать, вынашивать, кормить, обшивать, обстирывать и т. д. Поэтому как бы ни соотносились остальные функции “труженика”, какие бы отношения ни складывались в семье, за жизнь и физическое здоровье детей, рожденных 2-й Физикой, беспокоиться нет оснований.

“Труженик” — существо в физическом смысле чрезвычайно контактное. Он любит касаться, гладить, ухаживать за людьми и предметами, которые считает своими, родственными, близкими, не изменяя своей потребности в контакте даже тогда, когда нужно выносить горшки или выдавливать гной.

И в тоже время для 2-й Физики существует грань, за которой находятся люди и предметы, для нее совершенно неприкасаемые, к которым она питает чувство брезгливости априори и столь сильное, что выглядит это порой просто анекдотично. Про Достоевского, у которого была, как это ни покажется странным 2-я Физика, жена рассказывала следующую историю. Однажды они зашли в берлинский ресторан, уселись под деревом и заказали пиво. Вдруг с дерева в кружку Достоевского “свалилась веточка, а с ней громадный черный жук. Муж мой был брезглив и из кружки с жуком пить не захотел, а отдал ее кельнеру, приказав принести другую. Когда тот ушел, муж пожалел, зачем не пришла мысль потребовать сначала новую кружку, а теперь, пожалуй, кельнер только вынет жука и ветку и принесет ту же кружку обратно. Когда кельнер пришел, Федор Михайлович спросил его:”Что же, вы ту кружку вылили?” — “Как вылил, я ее выпил!” — ответил тот, и по его довольному виду можно было быть уверенным, что он не упустил случая лишний раз выпить пива.”

Этот эпизод с Достоевским кроме яркой иллюстрации тезиса о подчеркнутой чистоплотности 2-й Физики, представляет собой наглядный пример несовпадения психологических установок разных Физик. В отличие от Достоевского, у кельнера, скорее всего, была 1-я Физика (она по Толстокожести своей не очень брезглива), и это обстоятельство определило различие в поведении кельнера и его знаменитого клиента.

Страсть “труженика” к чистоте выглядит в глазах других Физик почти маниакальной, и по ней узнать 2-ю Физику легче всего. Стоит лишь войти в блещущий чистотой и порядком дом, в котором она непременно живет.

“Труженик” быстр, подвижен, непоседлив. Его энергия и выносливость изумляют. Нет худшего наказания для 2-й Физики, чем вынужденное безделье. Тяжелейшие операции и инфаркты не в состоянии стреножить “труженика”: едва придя в себя, он начинает испытывать потребность в действии, двигательный зуд, что быстро доводит дело до бегства с больничного ложа.

2-я Физика — единственный подлинный “трудоголик”. Труд нужен и дорог ей сам по себе, зачастую независимо от размеров воздаяния. Причем, следует обратить особое внимание, что “трудоголизм” ее не обужен одной физической сферой. Нет. 2-я Физика — “трудоголик” вообще, самого широкого профиля. В каком бы порядке не стояли остальные функции “труженика”, он готов без устали работать на любом месте, куда не забросит его жребий: в художественной, интеллектуальной, управленческой областях — все равно.

“Труженик” может работать на конвейере, хотя и не без насилия над своей тяготящейся однообразием природой. Гораздо эффективнее использование 2-й Физики на разнообразной коллективной работе. Такие качества Второй функции, как сила, процессионность, диалог, гибкость, у 2-й Физики на производстве воплощаются в типе идеального мастера. Подобный мастер, и не один, есть на любом производстве. Он жаден к труду, сноровист, готов подать пример трудового энтузиазма, увлечь нерешительных и заставить работать нерадивых, подменить уставших, обучить новичка, первым освоить новую операцию, взять на себя управление при возникновении нештатных ситуаций.

К сожалению, было на земле место, где жадность к труду 2-й Физики оборачивалась для нее трагедией, — это сталинские лагеря. Происходило это потому, что уверенность в абсолютной ценности труда, привычка к действию и бесстрашие в трате сил заставляли его впрягаться в каторжную работу без лукавства, с первого до последнего дня, с полной отдачей, платой за что была скорая и мучительная смерть. “Труженик”, не способный к симуляции и саботажу, меньше чем за год просто сгорал, как свеча, от голода и перенапряжения. Мир праху его, погибавшему нелепее и трагичнее других, погибавшему из невозможности обуздать лучшую сторону своей натуры.

Особый талант 2-й Физики — делать, как у нас говорят, “из дерьма конфетку”. 2-я Физика экономна, в ее хозяйстве ничто не пропадает и в тоже время ничто не лежит мертвым грузом, любая даже сильно изношенная вещь со временем находит свое применение, часто довольно далекое от первоначального. При превращении дерьма в конфетку у “труженика” действует какой-то особый тип мышления, механизм которого объяснять не берусь, знаю только, что никто не в состоянии постигнуть так глубоко и всесторонне мир вещей и столь же глубоко и всесторонне его трансформировать, как 2-я Физика. Кокто писал о Пикассо:”… собирал он что придется. Он гениальный старьевщик. Как только он выходит из дома, он принимается подбирать все подряд и приносит к себе в мастерскую, где любая вещь начинает служить ему возведенная в новый, высокий ранг. И не только руки подбирают необычный предмет. Глаз также выбирает каждую мелочь. Если внимательно присмотреться к его полотнам…предметы повинуются Пикассо. как животные Орфею. Он ведет их куда хочет, в царство, которым он безраздельно правит, устанавливая свои законы. Но эти предметы всегда остаются узнаваемыми, ибо Пикассо всегда верен заключенной в них идее.”

Без излишнего азарта, но с полной серьезностью относится 2-я Физика к миру вещей. Он для нее родной, стихия, столь же родная, как для птицы воздух. Жена Достоевского вспоминала:”…дня два-три мы ходили с мужем покупать для меня верхние вещи для лета, и я дивилась на Федора Михайловича, как ему не наскучило выбирать, рассматривать материи со стороны их добротности, рисунка и фасона покупаемой вещи. Все, что он выбирал для меня, было доброкачественно, просто и изящно, и я впоследствии вполне доверилась его вкусу.”