Чтение онлайн

Но бумеранг возвращается, и люди платят “царю” тем же. Дед Епишка прообраз деда Ерошки из “Казаков”, как-то прямо сказал Толстому, что он “какой-то нелюбимый”. Обратим внимание, сказано это о человеке, у которого Эмоция и Физика процессионны, т. е. о существе, по идее, созданном для любви. И тем не менее, в этой фразе очень много верного. 1-ю Волю чаще уважают, ценят, боятся, чем любят. Внутренняя отчужденность, “самость” 1-й Воли стеной отделяет всякого, кто захотел бы внешне и внутренне слиться с ней, стать одним. Превращение двух в одно — высшее проявление любви, однако та дистанция, которую автоматически устанавливает между собой и другими 1-я Воля, заведомо исключает такое слияние. И люди это чувствуют.

Будучи не способным к любви, “царь” вместе с тем страшно ревнив. Причем, ревность его замешана отнюдь не на физиологии, точнее, не всегда и не только на физиологии. Толстой заметно ревновал своего друга режиссера Сулержицкого к Горькому, хотя гомосексуалистом не был. А дело в том, что 1-я Воля не застревает на сексе, но жаждет обладания всем существом попавшего в его поле человека, требует преданности не только телом, а и душой. “Царь” хочет, чтобы только ему улыбались, только его слушали, только с ним считались. Что нереально, и обрекает 1-ю Волю, с ее безграничным эгоцентризмом, на хроническую муку ревности, равно отравляющую жизнь и ей самой, и тем, кто ее окружает.

Признаться, наиболее сомнительным и уязвимым местом учения Фрейда мне всегда представлялось то, что касается “комплекса Эдипа”. Сколько себя помню, при большой любви к матери, никогда не ревновал ее к отцу и даже очень гордился им, за то рыцарское проявление любви к жене, которое он очень просто и открыто демонстрировал. Поэтому, естественно, что, познакомившись с учением Фрейда, концепцию “комплекса Эдипа” напрочь не принял и посчитал чистой выдумкой.

Теперь каюсь, был не прав. Фрейд судил по себе, я — по себе, что вообще присуще бытовой эгоцентричной психологии, совершенно бесплодно и ничего, кроме взаимного раздражения не дает. Так вот, теперь необходимо признать, что “комплекс Эдипа” не миф, он существует. Но, во-первых, он не универсален. Во-вторых, ревность, не всегда сексуально окрашенная, присуща определенной части общества, представленной 1-й Волей. Что же касается непосредственно “комплекса Эдипа”. где ревность, судя по описанию носит подчеркнуто сексуальную окраску и переносится даже на родственников с противоположным половым знаком, то им, по моим вычислениям, страдает достаточно узкий круг “царей”, у которых 1-я Воля сочетается с 3-й Физикой. Такая комбинация действительно представляет собой гремучую смесь, способную вызвать то чувство, что описано у Фрейда по именем “комплекса Эдипа”.

Сочетание 1-й Воли с 3-й Физикой было у Льва Толстого, но он не был “эдипом” в классическом его варианте: мать Толстого рано умерла, сестра ушла в монастырь, поэтому обычную в таких случаях ревность он перенес на дочерей, а ненависть на зятьев. В романе “Воскресенье” Толстой, наградив своим комплексом героя романа Нехлюдова, исповедовался в нем следующим образом:”Нехлюдов, хоть и скрывал это от себя, хоть и боролся с этим чувством, ненавидел своего зятя. Антипатичен он ему был своей вульгарностью чувств, самоуверенной ограниченностью, и, главное, антипатичен был ему за сестру, которая могла так страстно, эгоистично-чувственно любить эту бедную натуру…Нехлюдову всегда было мучительно больно думать, что Наташа — жена этого волосатого с глянцевой лысиной самоуверенного человека. Он даже не мог удерживать отвращения к его детям. И всякий раз, когда узнавал, что она готовится стать матерью, испытывал чувство, подобное соболезнованию о том, что опять она чем-то дурным заразилась от этого чужого им всем человека.”

Те же чувства, очевидно, испытывал Фрейд и по тем же самым причинам: сочетание 1-й Воли с 3-й Физикой. А так как традиция приписывать всему человечеству свои собственные болячки не с Фрейда началась и не на нем кончилась, то можно сказать, что феномен “комплекса Эдипа” интересен не своим содержанием, а происхождением, лишний раз подтверждающим давний тезис о совершенной душевной черствости, глухоте и эгоцентризме человеческой натуры.

К славе у “царя” отношение сложное. Главная цель 1-й Воли — реальная власть, а не внешние ее атрибуты (титулы, ордена, аплодисменты, бросание в воздух чепчиков и т. п.), поэтому она обычно оставляет впечатление существа, равнодушного к славе, скромного, холодно третирующего наиболее откровенных подхалимов. На вопрос, радовала ли Ахматову слава, Гумилев отвечал:” В том-то и дело, что почти не радовала. Она как будто не желала ее замечать. Зато необычно страдала от всякой обиды, от всякого слова глупца-критика, а на успехи не обращала внимание.” Не оспаривая, в принципе, мнение Гумилева, хочется отметить, что отношение 1-й Воли к славе сложнее. На внешнее равнодушие “царя” к славе, как это ни покажется странным, работает крайнее его самолюбие: зная, что чрезмерные почести обычно производят обратный эффект, он подчеркнуто скромничает, чтобы не поставить себя в неловкое или смешное положение. Наконец, в славе для 1-й Воли отсутствует то, что делает ее по-настоящему желанной, нет элемента неожиданности, откровения. 1-я Воля и сама про себя знает, что она суперличность, и подтверждение со стороны не много добавляет к тому знанию, которым она обладает от рождения.

Из сказанного не следует, что “царь” по-настоящему равнодушен к славе. Нет, он весьма чувствителен в этом вопросе и внимательно следит за тем, как складывается в обществе его имидж. Ахматовой, по словам современника, “было всегда интересно и важно, что о ней говорят и пишут, даже когда это были и люди безвестные, не то что Блок.” А император Август даже пытался регламентировать деятельность своих подхалимов:” О себе позволял он писать только лучшим сочинителям и только в торжественном слоге, и приказывал преторам следить, чтобы литературные состязания не нанесли урон его имени.”

Черта, отделяющая “царя” от остальных, смертных, невидима. Но, странное дело, все, не видя ее, ее чувствуют и не рискуют переступать. Внешне дистанция между 1-й Волей и остальными Волями проявляется в подчеркнутой вежливости форм обращения окружающих к “царю”. Один из близко наблюдавших Ленина писал: “…при наименовании Ленина “Ильичем” фамильярность отсутствовала. Никто из его свиты не осмеливался бы пошутить над ним или при случае хлопнуть по плечу. Была какая-то незримая преграда, линия, отделяющая Ленина от других членов партии, и я ни раз не видел, чтобы кто-нибудь ее переступал”.

Еще рельефней проступает эта невидимая черта, отделяющая 1-ю Волю от остальных, тогда, когда она выступает на фоне и в паре с Волей, стоящей много ниже. Не могу не вспомнить в этой связи визиты в Россию Галины Вишневской и Мстислава Ростроповича. Разительно рознились формы обращения окружающих к этим равно знаменитым супругам: обладательницу 1-й Воли Вишневскую иначе, как только почтительно “Галина Павловна”, никто не именовал, тогда как даже для совсем зеленых музыкантов ее супруг был все-навсего “Славочкой”.

Ахматова, вспоминая Вячеслава Иванова, с завистью говорила: “Он был отчаянный рекламист…Опытнейший, виртуозный ловец человеков! Его, сорокачетырехлетнего мужчину, водили под руки седые дамы…Так он умел себя поставить везде”.

Человек, лишь на миг попавший в поле “царя”, обычно не в состоянии сформулировать, что собственно заставило его почувствовать присутствие существа исключительного, избранного, но то, что такое ощущение возникает — безусловно.

Одна бунинская знакомая рассказывала:”То, что Бунин был особенным человеком, чувствовали многие, почти все.

Мы с ним однажды зашли купить пирожные в кондитерскую Коклена на углу Пасси, где я бывала довольно часто.

В следующее мое посещение меня спросила, смущаясь, кассирша: “Простите, пожалуйста, но мне очень хочется узнать, кто этот господин, приходивший с вами позавчера?” Я не без гордости ответила: “Знаменитый русский писатель.” Но ответ мой не произвел на нее должного впечатления.”Писатель”,- разочаровано повторила она, — “А я думала, какой-нибудь гран-дюк. Он такой…такой,”- и она, не найдя подходящего определения, характеризующего Бунина, принялась отсчитывать мне сдачу.”

Хотя упомянутая выше кассирша не взялась описывать приметы, по которым она угадала в Бунине “гран-дюка”, они существуют и при известном опыте легко прочитываются.

Взгляд — первая среди внешних примет “царя”. Юрист Кони так описывал выражение глаз Толстого: “… проницательный и как бы колющий взглядстрогих серых глаз, в которых светилось больше пытливой справедливости, чем ласкающей доброты, — одновременно взгляд судьи и мыслителя.”

Добавим к сказанному Кони, что 1-я Воля смотрит с прищуром, фокусируя и как бы усиливая твердость взгляда. И еще, в выражении глаз “царя” странно сочетается аналитичность с отчужденностью, взгляд его как бы вопрошает: “Кто ты?” — и одновременно предупреждает:” Не подходи!”