Чтение онлайн

По существу совершенно наплевать “царю” и на тот символ веры, и на ту идеологию, которые он официально исповедует, именем которых клянется и зовет за собой. Не он работает на лозунги, а лозунги на него. Робеспьер, записываемый в закоренелые республиканцы, яростные противники монархии, отмечал в своих бумагах:” Нужна единая воля. Нужно, чтобы она была республиканской или роялистской,” т. е. политические принципы безразличны, лишь бы они вели его к вершине общественной пирамиды. Сам Робеспьер не успел стать абсолютным монархом, но его политический преемник — Наполеон с легкость проделал положенную 1-й Воле эволюцию, от горячего республиканца до императора.

Неразборчив “царь” и в средствах. Упрямо, с гордо поднятой головой идет он через грязь, плевки, кровь. О результатах людям лучше не судить, предоставив суд Богу и истории.

Впрочем, некоторый прогноз исторического суда над 1-й Волей можно составить уже сейчас. В политике судьба ее — выигрывать битвы и проигрывать кампании. Даже когда, бунтарствуя, “царь” достигает высшей власти (Кромвель, Робеспьер, Наполеон, Ленин, Гитлер), он часто плохо кончает, и дело его оказывается мертворожденным. Причины тут две: очевидно, не 1-я Логика “царя” стратегичностью мышления не отличается и в лучшем случае эффективна при решении тактических задач. Во-вторых, обычные для Первой функции результативность и монологовость 1-й Воли не предполагает иной конечной цели, кроме достижения и удержания абсолютной личной власти, что с трудом терпится современниками и бесплодно для будущего. Монологовость и результативность делают 1-ю Волю прирожденным, чаще бессознательным монархистом, а монархизм — вещь исторически бесперспективная.

И еще. Мне не хотелось, чтобы у читателя сложилось впечатление о 1-й Воле как о жестоком тиране, автоматически исповедующем принцип Калигулы “Пусть ненавидят, лишь бы боялись.” Нет. “Царь” — скорее диктатор, чем тиран. Конечно, политическая жизнь под его стальной десницей может существовать лишь в виде призрака. Но это не значит, что между “царем” и народом нет обратной связи. Отношение между властью и обществом в этом случае строится по принципу, названному Лениным “демократическим централизмом”. Как ни дико звучит название, такая система отношений в мировой истории небеспрецедентна и ее содержание исчерпывающе сформулировал еще консул Сиес:” Власть должна исходить сверху, а доверие — снизу.” То есть, власть — властью, но она должна опираться народное доверие, не идти на прямое противостояние с обществом. Поэтому обычно “царь” душит только политическую жизнь и то, что имеет отношение к Третьей Функции: 3-я Физика душит экономику,3-я Логика — гласность, 3-я Эмоция — пафос и мистику жизни. Все же остальное 1-я Воля обычно соглашается оставить на свободе. Поэтому “царь” скорее диктатор, чем тиран. Как писал Стендаль о Наполеоне: “Правил тиран, но произвола было мало.”

Обусловленная монологовостью и результативностью негибкость волевого начала “царя” делает малокомфортной жизнь его не только в обществе, но и в семье. Бунтарей и диктаторов нигде не любят, и семья здесь не исключение.

Особенно трудна семейная жизнь для “цариц”. Кроме обычной борьбы воль, в которой участвуют все и всегда, независимо от пола и возраста, на женщину с 1-й Волей давит пресс общественного мнения, автоматически отводящего ей в семье подчиненное положение. Неудивительно, что игра на отбой с ее стороны становится нормой жизни и принимает гипертрофированные формы перманентного мятежа, совместную жизнь, понятно не облегчающего. Ахматова, например, признавалась, что борьбой за независимость много испортила в своих отношениях с Гумилевым и оставила замечательно краткий и емкий образец изложения своей позиции в конфликтах с мужьями:

“Тебе покорной? Ты сошел с ума!

Покорна я одной Господней воле.

Я не хочу ни трепета, ни боли,

Мне муж — палач, а дом его — тюрьма”.

Немногим легче жизнь мужчин с 1-й Волей, когда доходит дело до выяснения отношений с домочадцами. Хотя общественное мнение дает ему некоторую фору, осуществить свое “законное” право на произвол “царю” удается далеко не всегда. Характер жены, вопреки ожиданиям, оказывается зачастую совсем не пластилиновым, и домашняя битва принимает те же, описанные выше формы. Вот, к примеру, какая ситуация сложилась в семье молодого Ганди: “Я постоянно следил за каждым ее шагом, она не смела выйти из дома без моего разрешения. Это приводило к ссорам. Налагаемый мною запрет был фактически чем-то вроде тюремного заключения, а Каструбай была не такая девочка, чтобы легко подчиняться подобным требованиям. Она решила, что может ходить, куда хочет и когда хочет. Чем больше я ей запрещал, тем больше она сопротивлялась, и тем больше я злился.”

Рождение детей обычно не смиряет, а расширяет и усложняет конфликт. Подчинение своей воле детей представляется “царю” более легким и естественным делом, что является справедливым лишь отчасти, до времени, и заканчивается ожесточенной фрондой со стороны выросших детей, ожесточенность которой прямо пропорциональна оказанному прежде давлению. Один из сыновей Толстого, сильно разводя краски, тем не менее, признавался: “Мы не только любили его: он занимал очень большое место в нашей жизни, и мы чувствовали, что он подавляет наши личности, так что иной раз хотелось вырваться из-под этого давления. В детстве это было бессознательное чувство, позднее оно стало сознательным, и тогда у меня и у моих братьев явился некоторый дух противоречия по отношению к отцу.” По мере взросления детей и расширения семья “царя” раскалывается, образуются временные и постоянные психотипические коалиции, противостоящие стороны перестают стесняться в средствах ведения борьбы — одним словом, происходит все то. что происходило в семье Толстого в последние десятилетия его жизни и в основе чего лежала деспотия Толстовской 1-й Воли.

Мир, покой в семье “царя” могут существовать лишь при условии абсолютной лояльности домочадцев. Любовь 1-й Воли деспотична и возможна лишь тогда, когда она заведомо смотрит на партнера сверху вниз. Иван Бунин, по себе зная нрав “царя”, кратко и точно описал тираническую подоплеку своей любви:”Да, больше всего трогала она меня в тот час, когда, заплетая на ночь косу, подходила ко мне поцеловать меня на прощание, и я видел, насколько она, без каблуков, меньше меня, как она смотрит мне в глаза снизу вверх.

Сильнее всего я чувствовал к ней любовь в минуты выражения наибольшей преданности мне, отказа от себя…”

В сущности, “царь” — человек глубоко одинокий. “Ты — царь, живи один,” — по другому поводу, но точно сказал Пушкин. В 1-й Воле слишком сильна “самость”, сверхличностное начало, индивидуализм, чтобы она могла испытывать подлинную тягу к парности. Обидно прозвучит, но 1-й Воле не дано любить, любить по-настоящему, “царю” дано нуждаться, зависеть, но не любить. Настоящая любовь не потребление, а жертвенность, даже личное самоуничтожение ради другого существа. На что 1-я Воля совершенно не способна. Хотя у Толстого слово “любовь” не сходило с языка, по его собственным признаниям, любить ему не доводилось, к Софье Андреевне он питал исключительно “половой” интерес, да и такого рода привязанностью явно тяготился.” Я не люблю ни женщин, ни карт, я ничего не люблю, я существо совершенно политическое”, - бахвалялся Наполеон.

Прямо сказать, “царь” слишком занят собой, слишком любит себя, чтобы перенести значительную часть этого чувства на других и, по большому счету, глубоко равнодушен ко всему, что не входит в его “Я”. Вот три взгляда (один — изнутри, два — снаружи) на проблему отношения 1-й Воли к окружающим. “Я думаю, что всякий человек самолюбив, и все то, что ни делает человек, — все из самолюбия… Самолюбие есть убеждение в том, что я лучше и умнее всех людей. Отчего мы самих себя любим больше других?… Оттого, что мы считаем себя лучше других, более достойными любви. Ежели бы мы находили других лучше себя, то мы бы и любили их больше себя “ (Толстой о Толстом). “Он часто казался мне человеком, непоколебимо — в глубине души своей — равнодушным к людям, он есть настолько выше, мощнее их, что они все кажутся ему подобными мошкам, а суета их — смешной и жалкой” (Горький о Толстом). “Я поняла лучше эгоизм и равнодушие ко всему Льва Николаевича. Для него тот же мир есть то, что окружает его гений, его творчество; он берет от всего окружающего его только то, что служит служебным элементом для его таланта, для его работы “(Толстая о Толстом). До любви ли здесь?

Прежде, говоря о независимости 1-й Воли от алкоголя и наркотиков, я сказал, что она связана с невозможностью для “царя” подпасть под какую-то ни было власть. Та же самая картина с “любовью”, под которой он обычно понимает свою зависимость от кого-то. Любовь, даже в таком урезанном виде, все равно власть, а власти над собой 1-я Воля не терпит ни в каком виде. Поэтому “царь” не только по-настоящему не любит, но избегает любви, чувствует себя без нее комфортнее:

“Слаб голос мой , но воля не слабеет,

Мне даже легче стало без любви”(Ахматова).

О том же, но прозой писал молодой Наполеон: “Что такое любовь? Это сознание собственной слабости, которое вскоре совершенно овладевает одиноко стоящим человеком; одновременно это — чувство утраты власти над собой…Я считаю любовь вредной как для целого общества, так и для личного счастья человека, и, думаю, что она причиняет вреда больше, чем дает радости. И право, боги сделали бы истинное благодеяние человечеству, если бы освободили мир от нее”.