Чтение онлайн

Покой, доброжелательность, великодушие — это то, что инфицирует 2-я Воля, занимаясь искусством, инфицирует зрителям, читателям, слушателям. Разница в том, что такое великодушие при 1-й Эмоции несколько громогласно (Пастернак), а при 3-й Эмоции — несколько иронично (Чехов), в сочетании с 4-й Физикой, скорее печально, чем жизнерадостно (Блок), в сочетании с 1-й Физикой скорее жизнерадостно, чем печально (Гете). Этими комбинациями практически исчерпывается “дворянское” художественное меню, и есть своя правда в словах, что искусство 2-й Воли однообразно. Но это однообразие — однообразие чистой воды, им нельзя пресытиться. * * *

Меня послушать, так покажется, что “дворянин” — ангел во плоти, чего не бывает. Согласен. Но, во-первых, он плохо чувствует свои преимущества и мания величия ему не грозит. Блок как-то написал в письме: “Я — очень верю в себя… ощущаю в себе здоровую цельность и способность, и умение быть человеком вольным, независимым и честным…” Вот, пожалуй, максимум того, что знает о себе 2-я Воля. И это неудивительно, душевное здоровье, столь же незаметно для его носителя, как и здоровье физическое.

Во-вторых, “дворянин” был бы действительно ангелом во плоти, если бы являл миру только свою лучшую Волевую функцию. Но увы, у него есть еще три функции, несовершенные, неэталонные, в общежитии неудобные, и это обстоятельство сильно искажает “ангельский” лик 2-й Воли.

Первой внешней приметой 2-й Воли, как вообще всех Воль, является взгляд. Взгляд “дворянина” доброжелателен, мирен и несколько рассеян. Он как бы говорит: “Все спокойно, я рад знакомству, но, если хотите, я на продолжении его настаивать не стану.”

Гейне писал о Гете, что его “глаза не взирали грешно-боязливо, набожно или с елейным умилением: они были спокойны, как у какого-то божества,” и, конечно, несколько привирал. Взгляд Гете, как у всякого “дворянина”, не содержал в себе ничего божественного, а был просто несуетным: зрачки двигались, но двигались плавно, и Гейне, который спокойствием взгляда похвастаться не мог, отчасти романтизировал это свое впечатление от взгляда Гете.

2-я Воля — очень неважная лицедейка и полностью согласна с Пастернаком, что должна “ни единой долькой не отступаться от лица”.Поэтому, когда “дворянин” избирает карьеру актера, то более или менее удачно играет только себя, и крупных лавров на актерском поприще стяжать не в состоянии (Рейган). Насколько затруднительно бывает для 2-й Воли лицедейство, видно на примере Блока, который сам читал все свои стихи, кроме “Двенадцати”. А секрет такой странности заключался в том, что, если читатель помнит, отдельные части поэмы стилизованы в площадно-балаганном духе, и читать их Блок, по обыкновению “дворянства” отождествляясь с произнесенным, просто не мог.

2-я Воля — единственная из всех Воль, что органически не переваривает матерщину и похабщину. Независимо от воспитания. Не переваривает даже тогда, когда сочетается с 1-й Физикой, для которой экскурсы в область физиологии желанны и естественны. Борис Ельцын, с его 1-й Физикой, проведший детство в бараке, строитель по профессии, писал: “..я всю жизнь терпеть не мог брани, в институте даже со мной спорили, употреблю я или нет за целый год хоть бы одно бранное слово. И каждый раз я выигрывал.” В словах Ельцына нет преувеличения. Мне приходилось встречать людей с тем же порядком функций, выходцев с самого социального дна, столь же нетерпимых к нецензурщине. Максим Горький, проведя молодость в общесте босяков, до конца дней своих краснел при слове “сортир”. Очевидно, это связано с природным для “дворян” чувством собственного достоинства и столь же природным уважительным отношением к другим.

У нас на Руси любят спорить о том, что такое “интеллигентность”: наличие диплома о высшем образовании или черта характера. Так вот, если записывать в интеллигенты всякого обладателя диплома, то здесь все ясно. Неясно с чертой характера. Но теперь можно с уверенностью сказать, что интеллигентность как черта характера — природное свойство 2-й Воли. Именно ей присущи демократизм, деликатность, терпимость, доброжелательность, естественность, независимость, т. е. все те качества, что обычно связывают с интеллигентностью. И к образованию, воспитанию, общественному положению она никакого отношения не имеет. “Дворянин” может быть неграмотен, не в ладах с ножом и вилкой, провести всю жизнь в тюрьмах, и это обстоятельство никак не отразится на его интеллигентности.

Общим во вкусе 2-й Воли является то, что она предпочитает неброскую, но и не сливающую ее с толпой одежду. Главная задача “дворянина” при выборе платья довольно затруднительна: одевшись, не лезть в глаза, и в то же время чувствовать, что индивидуальность при этом не утрачена. Покрой же предпочитается свободный, широкий, не стесняющий движения. Среди политиков “дворян” сразу можно узнать по тому, как они при всяком удобном случае спешат расстегнуться, ослабить узел галстука, а лучше, вообще сменить протокольное облачение на что-либо домашнее, простое и свободное.

Начиная свой рассказ о 3-й Воле, сразу хочу предупредить: здесь мы вступаем в самый мрачный и тягостный круг жизни человеческого духа. Поэтому заранее прошу прощения у читателей с 3-й Волей за ту откровенность, с какой придется говорить о скрытой и тягостной стороне их существования.

Всякая Третья функция раздвоена и уязвлена. Особый трагизм положения “мещанина” заключается в том, что у него уязвлена именно Воля — опора личности, то, на чем держится весь порядок функций. А когда ослаблена и травмирована опора, все здание человеческой психики делается шатким и уязвимым. Жизнь становится хроническим кошмаром: даже слабые удары и просто прикосновение к любой, не только Третьей, функции способны потрясти до основания существо “мещанина”, послать 3-ю Волю в нокаут.

Тотальная ранимость — отличительная и наиболее пугающая черта психики “мещанина”, она делает 3-ю Волю похожей на моллюска с нежнейшим и беззащитнейшим тельцем, которому природа отказала в панцире и тем обрекла с пеленок до гроба на злобу, агрессивность, скрытность и одиночество.

Надо иметь очень много душевного здоровья, чтобы без страха заглядывать в ту бездну, что представляет собой душа “мещанина”. Романы Достоевского — лишь слабый отблеск того ада, в котором хронически живет 3-я Воля.

По-настоящему только к психике “мещанина” применим термин “комплекс”, так как она действительно представляет собой целый комплекс болячек, ожогов и язв, грозящий разрастись в одну многофункциональную гноящуюся рану. Поэтому и средства самозащиты у 3-й Воли имеют вид комплексного универсального набора. Если читатель помнит, у каждой Третьей функции есть свой “фиговый листок”. Есть он и у 3-й Воли — это лицемерие и юродство. Но так как у “мещанина” уязвим весь порядок функций, ему приходится прикрывать себя целиком, всем опахалом из существующих “фиговых листов”: то юродствуя, то ханжествуя, то иронизируя, то впадая в глубочайший скепсис.

Образ голого моллюска с нежнейшим, ранимейшим тельцем, крадущегося по жизни, как по серпентарию, в маскхалате из фиговых листьев, — тот образ, что достаточно точно передает состояние внутренней жизни 3-й Воли.

Одним из типичных производных душевного состояния 3-й Воли является то, что чувствуя, как гнется и трещит под тяжестью других функций Воля, она старается перенести центр тяжести личности на хорошо прощупываемую в себе, избыточную Первую функцию.