Чтение онлайн

Все так, и все не так. Одна женщина, спавшая некоторое время в одной комнате с Ахматовой рассказывала, что “первые ночи она не могла заснуть, потому что Анна Андреевна во сне все время не то что-то бормотала, не то пела. Слов нельзя было различить — только ритм, совершенно определенный и настойчивый: “Казалось, она вся гудит, как улей””. Поразительное свидетельство, не правда ли? Изнасилованная Ахматовской 1-й Волей в период бодрствования, 2-я Эмоция все равно прорывается в период беспамятства и проделывает положенную ей “акыническую” работу поэтического оформления всего пережитого за день, без деления на достойное и недостойное, низкое и высокое. Гудящая по ночам, как улей Ахматова — идеальный образ для воплощения мысли о неистребимости в человеке процессионного начала, как бы его ни попирала избыточная 1-я Воля.

Однако и временное расслабление во сне не в состоянии компенсировать “царю” муки дневного самоистязания и снять общий трагический фон жизни. Как точно было сказано другим поэтом:

“Покой и тишь во мне

Я волей круг свой сузил…

Но плачу я во сне,

Когда слабеет узел.”

Ничто так не живит 1-ю Волю как власть. Кальвин, с юности не вылезавший из тяжелейших болезней, без всякого кокетства писавший в письмах “моя жизнь подобна непрерывному умиранию!” захватив власть в Женеве, жил, жил, жил, хороня близких и соратников. Железными обручами Воли сжав разваливающийся организм, Кальвин, вдохновленный той властью, какой имел над согражданнами, нечеловеческим усилием жил и работал так, что даже богатая Кальвинистская церковь до сих пор не в состоянии издать полное собрание его сочинений, так оно огромно.

1-я Воля любит власть, любит чистой, лишенной посторонних примесей любовью. Власть для нее не средство достижения богатства или реализации давних задумок, а цель, ценная сама по себе. Один из биографов Черчилля писал, что “если бы в то время Черчилля и Ллойд Джорджа спросили, зачем они пошли в парламент, то, будь они искренни, они бы ответили: “Чтобы стать министрами.” А зачем стать министрами? Оба с уверенностью могли бы сказать: “Для того чтобы стать премьер-министром.” А зачем? Черчилль на этот вопрос ответил бы: “Для того, чтобы быть премьер-министром.”

Непоколебимая уверенность “царя” в своем праве на власть — сила и одновременно его ахиллесова пята. Дело в том, что судьба нередко при жизни лишает “царя” трона, и именно такого удара часто не выдерживает железная, но хрупкая 1-я Воля. Один из современников того же Черчилля, посетив его, только что лишившегося министерского портфеля, писал: “До чего странные настроения бывали у него. Когда он на подьеме, у него полная самоуверенность, когда он внизу, он впадает в глубокую депрессию.” По счастью, молодой организм тогдашнего Черчилля выдержал удар. Но бывало и иначе, когда утрата власти и смерть оказывались соединенными знаком равенства. Вопреки мощи 2-й Физики, как свечи, сгорели Твардовский и Наполеон, первый после увольнения с поста главного редактора “Нового мира”, второй — после окончательной потери империи.

Конечно, гибель карьеры или отсутствие перспектив воспринимаются 1-й Волей трагически. Но стремления подняться вверх они не отменяют, а только стимулируют поиск новых нестандартных путей карьерного роста. Отсюда — резкие, непонятные окружающим, перемены, которыми часто пестрит судьба “царя”. Вот какую характерную историю на эту тему рассказал известный психолог Стивен Берглас. Однажды пришел к нему пациент, якобы испытывающий раскаяние из-за того, что жертвовал семьей ради работы.”Я предложил ему начать ходить в церковь с семьей,”- вспоминает Берглас.-”Но вместо того, чтобы просто присутствовать на службе, он стал дьяконом. То есть вновь предпочел должность семейному общению.” К сказанному можно добавить, что и к психологу, и в церковь герой рассказа пошел только потому, что на прежней работе его карьерные возможности оказались исчерпаны.

1-я Воля — прирожденный лидер. Для нее управлять людьми так же легко и естественно, как дышать. Обычно “царь” не говорит прямо: “Воли у меня в избытке, поэтому отдайте мне свою и следуйте за мной. Я отвечаю за все!” Но он, как никто, умеет вести себя подобно власть имущему, и люди невольно подчиняются, не столько видя, сколько чувствуя “царя”, как цыплята чувствуют цыпленка-”альфу”.

Оценка таланта 1-й Воли вести за собой людей может быть в зависимости от обстоятельств двоякой. С одной стороны, этот талант как никогда ценен в период катастроф, бед, разбродов. Способность сцементировать общество и повести его за собой, даже если единение достигнуто не без насилия и цели темны — все равно благо, потому что просто позволяет обществу спастись и выжить. И наоборот. Во времена мира, покоя, согласия ничто так не вредит обществу, как талант лидера 1-й Воли, потому что он неотделим от монолога, авторитарности, подавления личности, от мертвящего единообразия поведения, мыслей, чувств.

Отец Маргарет Тэтчер, от которого она, вероятней всего, унаследовала свою 1-ю Волю, завещал дочери “никогда не следовать за толпой, не бояться отличаться от нее, а если необходимо — вести ее за собой”. В этих словах отца будущего премьер-министра коротко и емко изложен не просто личный опыт и взгляд, а универсальная стратегия 1-й Воли в ее взаимодействии с толпой. “Царь” действительно никогда не смешивается с ней, не ездит в обозе, редко стоит на обочине движения и постоянно норовит оказаться в ее главе. Да и как не стремится ему во главу толпы? Ведь только при ее участии может быть реализован природный лидерский талант. Ведь не бывает короля без свиты, пусто небо без земли, и верх обнаруживает себя только при наличии низа. Так что стремление 1-й Воли во главу чего бы то ни было — не сказать, законно, но естественно, так как только в таком положении она по-настоящему реализуема.

И еще один вывод, обусловленный специфическими отношениями между “царем” и толпой: несмотря на весь свой закоренелый индивидуализм, он — существо очень общественное, очень зависимое, пребывающее с толпой в почти мистической, ипостасной связи, в состоянии нераздельности и неслиянности. “Живу напоказ, для людей,“- кряхтел Толстой и…продолжал такое показушное существование.

Вместе с тем, будучи существом зависимым, “царь”, как никто, бесцеремонен в отношениях с теми, кто попал в зависимость от него, и нет в мире более последовательного и наглого насильника, чем 1-я Воля. Однако “царь” скорее диктатор, чем тиран, — не терпя прекословий, он все-таки слишком верит в свое природное право на власть, чтобы всерьез бояться конкуренции и ожесточаться в страхе перед ней.

1-я Воля рождается лидером. Но, может быть, еще более, чем уверенным в своем праве на власть, рождается “царь”, уверенным в своем праве на неповиновение. Время и обстоятельства не всегда способствуют реализации природного права 1-й Воли на власть, но праздник непослушания — это праздник, который всегда с тобой, праздник, который можно справлять каждый день, независимо от времени и обстоятельств. Поэтому 1-я Воля не всегда лидер, но всегда человек неуправляемый. Вспоминается, как кричал мой старинный друг, в очередной раз увольняемый с работы: “Пойми, мне нельзя приказывать!”

Неуправляемость — наиболее ранняя примета 1-й Воли. Дети-”цари” самые упрямые, самые трудные дети на свете. Договориться с ними практически невозможно, насилие не действует, слезы бесполезны. Семи лет от роду Карл XII Шведский, будучи выведен из отцовского кабинета, потому что пришел час совещания министров, сначала долго и упорно стучал в закрытую дверь, а потом просто с разбега врезался в нее головой; окровавленного, без сознания мальчика, конечно, внесли в кабинет, хотя делать ему там было нечего.

В детстве даже прямая, очевидная личная выгода не делает 1-ю Волю покладистой, она бунтует хронически, с поводом и без, в самых различных формах. Описывая свое детство, Сальвадор Дали рассказывал: “Дитя-король обернулся анархистом. “Наперекор всему и всем!” стало моим девизом и руководством к действию. В детстве я всегда поступал не так, как все, но не задумывался над этим. Теперь же я осознал исключительность своего поведения и стал нарочно поступать против всех ожиданий. Стоило кому-нибудь сказать: “Черное!” — как я парировал: “Белое!”Стоило кому-нибудь приподнять приветственно шляпу, и я не упускал случая публично плюнуть и выругаться. Я ощущал себя настолько другим, что всякое случайное совпадение моих действий с чьими-то повергало меня в транс — я мог разрыдаться от ярости. Я не такой, как все! Я — другой, чего бы мне это ни стоило, я не похож ни на кого и ни в чем! Я — один-единственный! Слышите — один!”