Чтение онлайн

“Мещанин” до гроба — ребенок: зависимый, безответственный, эгоистичный, капризный, лукавый. “Мой отец — это большое дитя, которым я обзавелся, когда был еще совсем маленьким,” — горько острил Дюма-сын. Вместе с тем, в вопрос о возрасте “мещанина” следует внести некоторое уточнение. Дитем в подлинном смысле этого слова лучше назвать обладателя 4-й Воли (о чем впереди), тогда как верхние две Воли — совершенно взрослые люди. З-ья же Воля — это промежуточное состояние между взрослостью и детством, “мещанин” — подросток, и только в контексте этого особого возраста в жизни человека, становится понятна специфика психологии 3-й Воли. Ходасевич, вспоминая Гумилева, писал: “Он был удивительно молод душой, а может быть, и умом. Он всегда мне казался ребенком. Было что-то ребяческое в его под машинку стриженной голове, в его выправке, скорее гимназической, чем военной. То же ребячество прорывалось в его увлечении Африкой, войной, наконец, — в напускной важности, которая так меня удивила при первой встрече и которая вдруг сползала, куда-то улетучивалась, пока он не спохватывался и не натягивал ее на себя сызнова. Изображать взрослого ему нравилось, как всем детям. Он любил играть в “мэтра”, в литературное начальство своих “гумилят”, то есть маленьких поэтов и поэтесс, его окружавших. Поэтическая детвора его очень любила. Иногда, после лекций о поэтике, он играл с нею в жмурки — в самом буквальном, а не переносном смысле слова. Я два раза это видел. Гумилев был тогда похож на славного пятиклассника, который разыгрался с приготовишками. Было забавно видеть, как через полчаса после этого он, играя в большого, степенно беседовал с А.Ф.Кони — и Кони весьма уступал ему в важности обращения.”

Если у “мещанина” Физика вверху, то он обычно неверный любовник и супруг. И не могучая власть высокостоящей Физики тому виной. Когда число половых контактов переваливает за несколько десятков, становится ясно, что не особенности физиологии (небогатой вариантами) гонят дон-жуана от одного партнера к другому. Источник склонности “мещанина” к волокитству — в попытке посредством сильной Физики личностно самоутвердиться, убедить себя и других в значительности своего “Я” за счет количества и качества любовных связей.

Под “качеством” не следует понимать красоту, молодость или богатство партнера (хотя и они играют свою роль), “качество” для 3-й Воли — это прежде всего социальный статус партнера или некая форма благодати, к которой он бывает причастен. Например, Пушкин соблазнил старуху-гречанку, потому только, что, по преданию, ее целовал Байрон, и внес ее имя в свой дон-жуанский список. То же самое пытался проделать Джон Кеннеди с шестидесятилетней Марлен Дитрих. Василий Розанов женился на много старше его бывшей любовнице Достоевского. А Есенин мог похвастаться целым веером социально значимых и отмеченных благодатью женщин: дочь Шаляпина, Айседора Дункан, внучка Толстого.

Хотя нельзя сказать, что дон-жуанство “мещанина” приносит ему одни лишь дивиденды. Тот же Есенин, приехав в Америку с Айседорой Дункан и обнаружив на первых полосах американских газет свою фотографию, был в бешенстве, когда выяснилось, что газеты оповещали не о приезде великого русского поэта, а о приезде мужа Дункан.

Честолюбие вообще страшно мутит чистоту переживаемых 3-й Волей сексуальных ощущений. Забравшись под одеяло, она не столько тешит плоть, сколько властвует и властвует зачастую не над тем, кого держит в обьятиях, а над тем, кого сей предмет презентует.

Тема любовно-брачных пристрастий”мещанина” безбрежна. Поэтому отмечу еще только одну черту его психологии — склонность к мезальянсу. Ни в любви, ни в браке 3-я Воля не ищет себе ровни. Она либо по-бальзаковски отдает предпочтение тому, кто старше, богаче, знатнее, либо наоборот- тем кто младше, беднее, плебеистей (набоковским “нимфеткам”). И механизм таких разнонаправленных пристрастий достаточно прозрачен. В душе “мещанина” легко и естественно уживаются инфантильность и деспотизм, поэтому в какую бы сторону ни был направлен мезальянс, он всегда отвечает той или иной потребности 3-й Воли. Главное, чтобы это был мезальянс.

3-я Воля принципиально не признает своих ошибок и вин. Хотя в 90 случаях из 100 виновата бывает и ошибается именно она. Из сказанного вместе с тем не следует, что в глубине души “мещанин” не сознает истинного положения вещей. Наоборот. Сознает и очень хорошо, но признание своих ошибок и вин для него невозможно, так как для сознания “мещанина” оно равносильно признанию своего ничтожества. Хотя как раз именно такое запирательство и выдает его слабость. Одна из близких Гумилеву женщин писала: “Был он довольно упрям, что тоже скорее свидетельствует о слабой воле. Сколько я ни встречала упрямых людей, все они были слабовольны.

Гумилев признавался: “Я знаю, что неправ, но сознаться в этом другому мне трудно. Не могу. Как и просить прощения.”

Возвращаясь к теме сочетания 3-й Воли с высокостоящей Физикой, хочется заметить, что запирательство в этом случае сочетается с попытками вещественным путем, подарками загладить свою вину. Например, один из знакомых Гоголя, будучи в Риме, как-то крепко поспорил с ним и дальше произошло вот что: “…после немногих задумчивых шагов Гоголь подбежал к первой лавочке лимонадчика, раскинутой на улице, каких много бывает в Риме, выбрал два апельсина и, возвратясь к нам, подал с серьезной миной один из них мне. Апельсин этот меня тронул: он делался, так сказать, формулой, посредством которой Гоголь выразил внутреннюю потребность некоторого рода уступки и примирения.” Систему в поведении Гоголя могу подтвердить личным опытом. Одна моя знакомая, у которой 3-я Воля сочеталась с 1-й Физикой, в очередной раз нахамив своему сожителю, сразу же после ссоры бежала покупать рубашку в соседний магазин. Не извинилась она ни разу, но у сожителя со временем скопилась внушительная стопка рубашек.

Все двоится в душе “мещанина”. Раздвоенно и отношение его к славе. С одной стороны, он, юродствуя, любит вслед Пушкину повторять что слава — всего лишь яркая заплата на жалком рубище, а с другой — никто не испытывает более горячечной жажды славы как 3-я Воля. И уж коль выпадает случай прославиться, она пьет чашу славы, не отрыгивая и не испытывая пресыщения. Однако вот парадокс: как бы ни была всенародна и громка хвала, внимает ей “мещанин” всегда не без тайной горечи, и вино славы для него всегда немного отравлено. Во-первых, постоянно кажется, что ее мало, и звучание “алилуйя” можно было бы еще немного форсировать. Во-вторых, в глубине души “мещанин” сам не верит, что достоин такого признания, и это тоже добавляет значительную ложку дегтя в триумфальную бочку меда. Наконец, в самом могучем, согласном и многочисленном хоре славящих всегда сыщется, пусть один, истинный или мнимый недоброжелатель — этого довольно, своей единственной кислой миной он разом отравит “мещанину” весь праздник. Как очень точно сказала Ахматова о Сталине, что он “весь день слушал “ура” и что он корифей и генералиссимус, и как его любят, а вечером какой-нибудь французик по радио говорит про него: “Этот усач…” — и все начинай сначала.”

3-я Воля обожает титулы, звания, дипломы, награды. Ей кажется, что они — тот панцирь, что оградит ее слабое, больное, психическое тело, что они — те сертификаты, что удостоверят полноценность ее существа, изнутри ощущаемого как неполноценное (Брежнев).

Впрочем, и здесь не обходится без юродства. Римский историк писал о только что вступившем на престол Тиберии: “Хотя верховную власть он без колебаний решил тотчас и принять и применить, хотя он уже окружил себя вооруженной стражей, залогом и знаком господства, однако на словах он долго отказывался от власти, разыгрывая самую бесстыдную комедию.” Разумеется, римлянам крупно не поздоровилось бы, откажись они участвовать в этой комедии и поднеся титул императора кому-нибудь другому. Но и Тиберия надо понять — не поломаться он просто не мог.

Если же судьба обделяет “мещанина” званиями, то случается, что зуд тщеславия доводит его до прямого подлога. Пример Бальзака, самовольно приставившего к своей плебейской фамилии дворянскую частицу “де”, общеизвестен. Для сравнения: Гете, с его 2-й Волей, заслуженно получив дворянство, еще долго подписывался просто Гете, без аристократической частицы “фон”.

“Мещанин” — человек толпы. Возглавлять людские движения у него не хватает самоуверенности, стоять на обочине не хватает независимости, поэтому “мещанин” обычно составляет самую толщу социальных движений, среднюю их часть. Он — тот балласт общества, который невероятно трудно сдвинуть, а, сдвинув невозможно остановить.

3-я Воля по-своему любит толпу и поначалу чувствует себя в ней уютно. Оказавшись среди себе подобных, она думает, что сумма слабаков в состоянии сделаться большой силой, что верно лишь отчасти. А кроме того, передоверив в толпе свой больной дух чему-то более сильному и значительному, чем она сама, 3-я Воля начинает легко дышать, считая, что тем самым освободилась от тягостной ответственности за себя и других, от мучительной необходимости ежедневного самостоятельного выбора.

Однако “мещанин” не был бы самим собой, если бы, ощущая комфортность растворения своей ранимой личности в толпе, одновременно втайне не бунтовал против нее и не стремился вырваться. Утрата индивидуальности — мечта и боль 3-й Воли. Писатель Замятин под впечатлением революции 1905 года писал невесте: “Да ведь это почти счастье! (…) Когда что-то подхватывает, как волна, мчит куда-то и нет уже своей воли — как хорошо! Вы не знаете этого чувства? Вы никогда не купались в прибое?” А спустя 15 лет тот же Замятин опубликовал пророческий роман-антиутопию “Мы”, насквозь пропитанный диким ужасом перед наступающей социалистическое обезличкой.