Чтение онлайн

Психотип “Пушкина”, с точки зрения политики, — сплошной минус. 1-я Эмоция делает из него плохого дипломата, крикливого и бестактного: хрущевский скандал с ботинком ООН — ярчайший тому пример. 2-я Физика “Пушкина” награждает его личным бесстрашием, что облегчает работу террористам и заговорщикам. 4-я Логика лишает нашего героя стратегичности мышления, пример того же Хрущева, создавшего Карибский кризис из бедноватой идеи “запустить американцам ежа в штаны”. А совокупность 1-й Эмоции, 2-й Физики и 4-й Логики рождает в правление “Пушкина” такое печальное явление как фаворитизм: иностранные дипломаты при дворе Екатерины II, например, жаловались на непредсказуемость царской политики, целиком зависящей от того, кто оказался ночью в постели императрицы. А все это вместе с 3-й Волей создает тот феномен “Пушкина”-политика, что очень точно воспроизведен под пером политолога Авторханова в портрете Хрущева:” Окружающие Хрущева имели дело утром — с одним, в обед — со вторым, а вечером — с третьим Хрущевым. Его постоянное непостоянство, его изумительный дар хаотического импровизатора, его болезненный зуд бесконечно организовывать и реорганизовывать, его властная безоглядность, умноженная на его незадачливость и беспечность, его опасная болтливость, его безосновательная амбициозность знать все, видеть все, делать все самому, его вероломство в дружбе и самоуверенность в политике — это только некоторые черты столь богатого, красочного, динамичного характера Хрущева. Эта черта делала его исключительно опасным диктатором…”

Род “Пушкиных”, если не самый многочисленный в мире, то один из самых многочисленных, и нет страны, где бы “Пушкины” не составляли среди населения весьма значительную группу. Но, пожалуй, есть на свете только одна страна, где “Пушкинский” род размножился до абсолютного доминирования — это Япония. Именно данный психотип сформировал специфические черты японского национального характера и стиля жизни.

Японцы — единственный народ поголовного эстетства: поэзия, живопись, музыка, любование природой — неотъемлемые и чрезвычайно важные элементы полнокровной жизни японца. Знание правил стихосложения на прямую предписывалось самураям, но поэзия в Японии не самурайская привилегия, многочисленные ежегодные поэтические конкурсы собирают десятки тысяч соискателей. Да и формы, в которые японец предпочитает облекать свое вдохновение (хайку и танка), как нельзя близки 1-й Эмоции.

2-я Физика японца также вполне очевидна. Он “трудоголик”. Японец стойкий, выносливый, бесстрашный боец и вообще человек живучий (средняя продолжительность жизни в Японии едва ли не самая высокая в мире). Японец предпочитает в быту простоту и естественность, а кухня его близка к сыроядению. Отношение в Японии в плоти лишено как излишнего восторга, так и ханжества.

О доминировании 3-й Воли в характере японского общества также многое свидетельствует. Для него типично неоспариваемая необходимость делегирование индивидуальности в пользу общественных формирований: семье, фирме, государству. На “мещанскую” психологию японцев указывает подчеркнутая этикетность и кастовость японского общества. Одна стюардесса международных линий как-то рассказала, что, когда летит американская делегация, она не в состоянии сразу определить, кто в ней босс, а кто подчиненный, тогда как в японской делегации положение каждого ее члена на служебной лестнице видно за версту. Еще пример: когда между двумя американцами намечается конфликт, они бессознательно стремятся оказаться с глазу на глаз. Японцы наоборот, в сходной ситуации стараются держаться подальше друг от друга и для разрешения конфликта ищут посредника, опасаясь прямого волевого противостояния.

Ум японцев исключительно практичен и направлен только на конкретные, ощутимые результаты. Мышление ради мышления, абстракция чужды 4-й Логике японца, поэтому на Японских островах так и не родились ни серьезная философия, ни фундаментальная наука. Наконец, еще одна не столь весомая, но по-своему замечательная “Пушкинская” примета: по словам профессора Кохэй Тани, Достоевский любимый писатель японцев — а Достоевский- естественно, “Пушкин” и, кажется, самый откровенный, самый исповедальный из представителей “Пушкинского” рода.

1) ЛОГИКА (“догматик”)

2) ЭМОЦИЯ (“актер”)

3) ФИЗИКА (“недотрога”)

4) ВОЛЯ (“крепостной”)

В памяти почти каждого человека хранится, обычно связанный с молодостью, проступок, вспоминаемый чаще других, необычайно ярко и с особой горечью. Как правило, проступок этот мелкий и остроту воспоминаний о нем придает то, что он первый. Он — как грехопадение, как потеря невинности, после него все другие грешки, грехи и даже преступления уже как бы сами собой разумеются, ординарны, и потому память о них короче и расплывчатей. Например, для Жан-Жака Руссо такой вехой стала кража ленты, из-за которой служанке отказали от дома, для Льва Толстого — карточный долг. Нечто подобное случилось в шестнадцать лет и с блаженным Августином. Он со стыдом вспоминал:” Я же захотел совершить воровство, и я совершил его, толкаемый не бедностью или голодом, а отвращением к справедливости и от обьядения грехом. Я украл то, что у меня имелось в изобилии и притом было гораздо лучше; я хотел насладиться не тем, что стремился уворовать, а самим воровством и грехом.

По соседству с нашим виноградником стояла груша, отягощенная плодами, ничуть не соблазнительными ни по виду, ни по вкусу. Негодные мальчишки, мы отправились отрясти ее и забрать свою добычу в глухую полночь: по губительному обычаю наши уличные забавы затягивались до этого времени. Мы унесли оттуда огромную ношу не для еды себе (если даже кое-что и сьели); и мы готовы были выбросить ее хоть свиньям, лишь бы совершить поступок, который тем был приятен, что был запретен.”

Отрясти грушу — проступок вполне невинный, и вид подлинного преступления в сознании Августина он приобрел, очевидно, потому, что был совершен сознательно. Ребенок безгрешен, бесстыден и неподсуден, так как не ведает, что творит. Августин в свои шестнадцать лет уже ведал о постыдности содеянного и потому именно с этого начал свое покаяние в “Исповеди”.

Отношение Августина к детству было, мягко говоря, противоречиво: в нем самом пожизненно жил большой ребенок (4-я Воля), он любил детей и переписывался с ними до самой смерти. Однако тот же Августин в книге “О граде Божием” писал:” Да и кто не пришел бы в ужас и не предпочел бы умереть, если бы ему предложили на выбор или смерть претерпеть, или снова пережить детство?…с каким запасом суетных желаний, начинающих открываться уже в ребенке, является человек в эту жизнь, так что если оставить его жить, как он захотел бы делать все, что желал бы, то он или всю жизнь, или большую ее часть провел бы в преступлениях и злодеяниях.”

С одной стороны, с Августином трудно не согласиться: жадностью и жестокостью дети значительно превосходят взрослых. Хотя и оправдание их лежит на поверхности — рост и незрелость. С другой стороны, у Августина были свои психотипические причины не любить детство: болезненное для “крепостных” ощущение оставленности, сиротства — непременные спутники раннего периода жизни, когда лишенная внешней узды 4-я Воля живет как душа неприкаянная. Для “крепостного” такое состояние кажется особенно опасным, потому что он искренне верит в абсолютную силу начальственного пригляда, без которого вся жизнь человека действительно должна превратиться в нескончаемую цепь преступлений.

Но вернемся к хронологии. Августин, пройдя по всем ступеням античного образования IY века, скоро стяжал себе славу замечательного ритора, обрел вес и влияние при императорском дворе. И уже само придворное его положение обязывало включать в речи критику христианства, словом поддержать языческую партию. Биографы, думаю, лукавят, объясняя первый языческий период жизни Августина “печальной традицией” винить во всех бедах христиан. Отец его был скорее агностиком, но мать — последовательная и искренняя христианка, поэтому списывать первоначальную покладистость Августина на простое неведение просто невозможно.

Однако маловероятно, что в своем прославлении язычества Августин вкладывает много жара. Еще до прибытия к императорскому двору он познакомился с другой гонимой в государстве религией — манихейством и со временем полностью втянулся в ее орбиту. Суть манихейской доктрины заключалась в том, что во Вселенной от века ведется борьба между Светом и Мраком. Эта борьба пронизывает все проявления жизни, включая человека. В наш век царь Тьмы как всегда нападает на царство Света и пока одерживает над ним победу. Помимо простоты, ясности и мнимой очевидности данной концепции, у Августина, видимо, были чисто личные причины стать последовательным манихеем. Со времен отрясенной груши грехов накопилось множество, и, по собственным словам Августина, памятуя о предопределенной победе зла, ему “лестно было извинять себя и обвинять что-то другое, что было со мной и в то же время мною не было (4-я Воля)”.

Августин не долго утешал себя манихейством. Однако, расставшись с доктрине Мани, он не сразу обратился к христианству; прежде он еще прошел через очистительную купель скепсиса. Скептицизм — последнее прибежище разочарованного интеллекта. Особую прелесть скептицизма заключается в том, что его купель наполнена не водой, а крепчайшей кислотой. Искать и с тайной радостью находить изъян в любой мысли, с порога, из одного фрондерства отрицать всякое позитивное знание — есть в этом неизьяснимое наслаждение уставшего от словоблудия ума.