Чтение онлайн

Однако долго жить голым отрицанием было не в характере Августина и его 1-й Логики, душа алкала истины, и он продолжил поиск. С этого момента начинается последний окончательный период жизни Августина. Здесь не место перечислять все обстоятельства, повлиявшие на его последний выбор. Главное, — тридцати трех лет от роду он принимает крещение, спустя несколько лет рукополагается в сан священника, а после смерти своего наставника епископа Иппонийского Валерия наследует его кафедру.

Именно на епископской кафедре Августин как бы находит себя. Он необычайно деятелен. Почти все средства епархии идут на помощь неимущим, если же их не хватает, епископ приказывает разбить и продать ценную церковную утварь. Епископ обильно и блестяще проповедует, пишет, его наследие составляет 16 томов, и эти тома органично входят в золотой фонд мировой богословской и философской мысли.

Особое место в творчестве блаженного Августина занимает “Исповедь”, самое популярное, чаще всего переводимое и чаще всего издаваемое сочинение. “Исповедь”, на читателя, свободного от бездумного пиетета, производит одновременно умилительное и тягостное впечатление. Умиляет в ней удивительная поэзия, могучий пафос, восторженная и по-детски искренняя вера. Тяготит же какое-то старательное расплющивание себя перед лицом Абсолюта, инфантильная тяга перекладывания на Него всего происходящего, вплоть до мелочей: по меньшей мере странно читать, что у Августина по божьей воле могли заболеть зубы и по божьей же воле боль могла пройти.

Жажда мелочной опеки над собой у Августина, конечно, не случайна, она — прямое следствие его 4-й Воли. Как и сам факт обращения к жанру исповеди, внутренне столь близкому детской искренности “крепостного”. Но вернемся к отрясенной Августином в детстве груше. Анализируя этот эпизод своей биографии Августин приходит к выводу, что делал дурно просто за компанию, не по своей воле. Он писал:”…я один не сделал бы этого, никак не сделал бы один. Вот, Господи, перед Тобой живо припоминаю я состояние свое. Один бы я не совершил этого воровства, в котором мне нравилось не украденное, а само воровство; одному воровать мне бы не понравилось, я бы не стал воровать. О, враждебная дружба, неуловимый разврат ума, жажда вредить на смех и забаву! Стремление к чужому убытку без погони за собственной выгодой, без всякой жажды отомстить, а просто потому, что говорят: пойдем, сделаем…”Отрясти грушу — не велик грех, но тревога такого вдумчивого человека, как Августин, по столь мелкому поводу вполне обоснована.

Управляемость, столь явно проявившаяся в истории с грушей, — вот что внушило Августину, вглядывающемуся в себя, страх и тягостные мысли. В это связи нельзя не сказать, что вслед 1-й Физике наиболее криминогенную долю составляет 4-я Воля. И понятно почему. Августину еще повезло: кроме мук совести, иной расплаты не было. Знаю множество случаев, когда “крепостные” шли вслед своим более волевитым товарищам на более тяжкие преступления, шли за други своя и за други своя садились, с той же “Августиновской” детской безоблачностью во взгляде.

“ Я видел, однако, в поступках, совершаемых мною против воли, проявление скорее страдательного, чем действенного начала, и считал их не виной, а наказанием,”- совершенно справедливо писал Августин, будучи, действительно, стороной страдающей и за свои поступки не отвечающей. История поиска того Кукловода, что манипулирует им, есть главная тема в истории интеллектуальной жизни епископа Иппонийского. Друзья детства, мать, манихейский князь Тьмы, христианский Бог — все они последовательно держались за ниточки, ведущие к его воле, и этот сугубо личный опыт, по обыкновению людей судить по себе, Августин распространил на весь мир, возвел слабохарактерность в космический принцип.

Полемику о свободе воли начал не Августин, ее начал монах Пелагий. Он отрицал изначальную греховность человечества, утверждал, что человек сам, без помощи свыше, способен стяжать благодать. Естественно, что с совершенно противоположных позиций против Пелагия выступил Августин и победил. На Вселенском соборе в Эфесе учение Пелагия было предано анафеме. И кажется, слишком поспешно. Августиновская концепция абсолютной несвободы воли, ставшая официальной доктриной, называемой коротко “квиетизмом”, будучи последовательно воплощенной, вела к равнодушию, глухоте и безответственности.

По счастью, анафемой Эфесского собора спор между Пелагием и Августином не закончился. И по сей день вопрос о том, где кончается божья воля, судьба, карма, внешние обстоятельства и начинается личное волеизъявление, личная ответственность, человек вынужден решать сам.* * *

Параллельно 4-й Воле собственной жизнью жила 3-я Физика Августина. И как в обыкновение для этой функции, секс оказался в центре Августиновской внутренней плотской борьбы. Все остальные чувственные удовольствия, понемногу смиряемые, оказались на периферии этой битвы. Августин писал:”…юношей я был очень жалок, и особенно жалок на пороге юности; я даже просил у Тебя целомудрия и говорил:” Дай мне целомудрие и воздержание, только не сейчас”.Я боялся, как бы Ты сразу же не услышал меня и сразу же не исцелил от злой страсти; я предпочитал утолить ее, а не угасить.”

Ханжеский вопль Августина “Дай мне целомудрие, но не сейчас!”– эталонно передает состояние и отношение 3-й Физики к сексуальной стороне жизни.

4-я Воля Августина долгое время ничего не могла поделать с двусмысленной блудливостью 3-й Физики:”..грехи мои умножились. Оторвана была от меня, как препятствие к супружеству, та, с которой я давно жил. Сердце мое, приросшее к ней, разрезали, и оно кровоточило. Она вернулась в Африку, дав Тебе обет не знать другого мужа и оставив со мной моего незаконного сына, прижитого с ней. Я же, несчастный, не в силах был подражать этой женщине: не вынеся отсрочки (девушку, за которую я сватался, я мог получить только через два года), я, стремившийся не к брачной жизни, а раб похоти, добыл себе другую женщину, не в жены, разумеется. Болезнь души у меня поддерживалась и длилась, не ослабевая, и даже усиливаясь этим угождением застарелой привычке, гнавшей меня под власть жены…

То, что украшает супружество: упорядоченная семейная жизнь и воспитание детей — привлекало. меня весьма мало. Меня держала в мучительном плену, главным образом, непреодолимая привычка к насыщению ненасытной похоти…

Я вздыхал об этом, никем не скованный, но в оковах моей собственной воли. Мою волю держал враг, из нее сделал он для меня цепь и связал меня. От злой же воли возникает похоть; ты рабствуешь похоти — и она обращается в привычку; ты не противишься привычке — и она обращается в необходимость. В этих взаимно сцепленных кольцах (почему я и говорю о цепи) и держало меня жестокое рабство. А новая воля, которая зарождалась во мне и желала, чтобы я чтил Тебя ради тебя и утешался Тобой, Господи, единственным верным утешением, была еще бессильна одолеть прежнюю, окрепшую и застарелую. И две мои воли, одна старая, другая новая; одна плотская, другая духовная, боролись во мне, и в этом раздоре разрывалась душа моя”.

Война с другими плотскими соблазнами меньше занимала Августина и до крайностей, по примеру пустынников, не доводила. Вот несколько высказываний Августина на сей счет:” Пребывая в этих искушениях, я ежедневно борюсь с чревоугодием…Горло надо обуздывать, в меру натягивая и отпуская вожжи…Чары запахов меня не беспокоят. Их нет, — и я их не ищу; они есть, — не отгоняю; согласен навсегда обходиться без них..”

Сложнее складывались отношения у Августина со слухом и зрением. Они — проводники эмоциональной информации, и для его 2-й Эмоции принудительная закупорка этих каналов — вещь практически нереальная. Поэтому в шатании между умозрительным требованием отказа от чувственных радостей (1-я Логика+3-я Физика) и настоятельной эмоционально-телесной потребностью (2-я Эмоция+3ья Физика) в красочном и звуковом переживании прошла вся жизнь Иппонийского епископа. “Услады слуха крепче меня опутали и поработили…на песнях, одушевленных изречениями Твоими, исполненных голосом сладостным и обработанным, я несколько отдыхаю, не застывая, однако, на месте: могу встать, когда захочу… Иногда, мне кажется, я уделяю им больше почета, чем следует: я чувствую, что сами святые слова зажигают наши души благочестием более жарким, если они хорошо спеты; плохое пение такого действия не оказывает…

Остается удовольствие, получаемое от этих мои плотских очей…Глаза любят красивые разнообразные формы, яркие и приятные краски. Да не овладеют они душой моей…Они тревожат меня целый день, пока я бодрствую, и нет мне от них покоя, какой бывает от звонких голосов, да и от любимых звуков в наступившем молчании. И сам царь красок, этот солнечный свет, заливающий все, что мы видим, где бы я ни был днем, всячески подкрадывается ко мне и ласкает меня, хотя я занят другим и не обращаю на него внимание. И он настолько дорог, что если он вдруг исчезнет, то его с тоской ищешь, а если его долго нет, то душа омрачается.” Не правда ли, удивительная для христианского святого чувственность? А с другой стороны, именно обостренная чувственность фирменный знак христианства.