Чтение онлайн

Прошли еще сутки, и серый от усталости Самарский доложил

– Я нашел запись допроса... пыток Викен. Звука не было, но я провел расшифровку по губам.

– И?

Николай Николаевич пожал плечами

– Смотрите сами, не хочу лезть с выводами.

Меня немного разозлил этот ответ, я достаточно доверяю ему и его суждениям, и у меня нет свободного времени пересматривать видео. Плюс... не горю я желанием любоваться на пытки Викен. Но раз Самарский отказался высказываться, значит, тому есть веские причины, с которыми нужно считаться.

Плоская картинка, не лучшего качества... Изящная и беззащитная фигурка растянута на станке, рядом высокая фигура палача, двигающаяся с какой-то отвратной нечеловеческой грацией. Между 'заходами' ее глаза все время следят за ним. Она все время пытается поймать его взгляд, губы беспрестанно что-то шепчут. Самарский включил программу и чужой механический голос бесстрастно заговорил.

– Йинь, ну посмотри на меня, Йинь. Это же я, Хейса, ты помнишь меня, помнишь... такое нельзя забыть. Помнишь, как мы сидели под деревом, Йинь, помнишь? А на остановке монорельса, ты хотел меня поцеловать, но звонок на браслет оказался так невовремя, Йинь... Йинь, а потом мы ехали и я прижималась к тебе как к брату, Йинь... Мне тогда было страшно, я была не готова, Йинь... Йинь, я единственный светлый лучик в твоей жизни, ты убьешь меня? Убьешь меня, Йинь? Убьешь свою Хейсу? Как ты сможешь жить убив меня, Йинь? Судьба свела нас, кто бы мог такое представить, Йинь. Судьба привела меня к тебе, зачем? Зачем, Йинь? У меня другое лицо, но ведь ты узнаешь меня, узнаешь голос, ты знаешь что это я, твоя Хейса, Йинь...

Палач не слышит или не хочет слышать и худенькое тело выгибается дугой от боли. Я отвожу взгляд и натыкаюсь на Самарского.

– И вот так четыре часа, - комментирует он, - Потом камеру отключили и у них было минут десять... Видать, договорились...

– Выходит, действительно совпадение? Попасть в руки к знакомому палачу, с которым связывают какие-то... романтические отношения? И он действовал не по приказу свыше, а поддавшись эмоциям?
– спросил я.

– Ну... я не вижу другого объяснения. Игра? А результат игры? Что вы дадите ей за спасение себя и команды?

– Да ничего, - пожал я плечами.

– Вот именно. Что бы она ни сделала, полного и безусловного доверия ей все равно не добиться, не так ли?

Я молча кивнул.

– А пострадала она нешуточно, - закончил мысль Самарский.

– Значит пресловутая синтская Судьба. Стечение обстоятельств: безумный, верней, безумно влюбленный палач и ее знания о кораблях... Я бы не смог задать команды, там даже не было графического интерфейса.

– Да и я б не смог, и половина команды не сумела бы разобраться с постом-кнопкой. Как ни странно и неуютно это констатировать - везение. Дикое везение, - резюмировал Николай Николаевич.
– Впрочем, невезение перед этим тоже было дикое.

– Это уж точно.

Еще четверо суток и один переход через 'врата' и мы подошли к нашему сектору-пустышке. Оставив десантовоз, мы прошли через врата на своем корабле, и с замиранием сердца получили информацию от сканеров - дома! Мы дома! Выпустили сигнал SOS. Прошло девятнадцать часов, мы подходили ко вторым вратам сектора, как навстречу выскочили два спасателя-спринтера. На космо-жаргоне эти корабли звались 'сенбернарами', а коротко 'сенями', они всегда шли в паре. На одном было все необходимое для поддержания жизни на пострадавшем корабле: еда, медикаменты, фильтры, генераторы кислорода, на втором - все, что нужно для устранения стандартных неполадок. Пара 'сенбернаров' всегда неразлучна, даже врата они проходят состыковавшись, чтобы при 'ошибке' врат их не разбросало по разным секторам.

Эфир наполнился шутками и прибаутками, Тарасов для виду хмурился, но не одергивал ни своих людей, ни 'сеней' - все были рады. Сейчас, согласно инструкции 'медсеня' заменит нам фильтры и подбросит что-нибудь для медотсека, 'техсеня' тоже чем-то поделится и мы дружно, под конвоем 'собачек' пойдем через наши сектора.

После стыковки, когда из люка один за другим показывались спасатели, старпом не выдержал

– Детский сад, какой-то, - пробурчал он довольно громко.

Все ребята были только-только из училищ, похоже, это была для них первая операция, и их просто распирало от энтузиазма. Наша техслужба наоборот впадала в мрачность, прямо пропорциональную радостному настрою гостей.

Но ничего, все обошлось, через четыре часа спасателей выпроводили обратно. Еще час на их состыковку и подготовку к переходу и мы в другом секторе. Нашем.

Подождав разсоединения 'сеней', корабли на максимальной скорости пошли через сектор. Техперсонал и офицеры уставшие, но радостные от скорого возвращения домой разбрелись спать, а я отправился в медотсек.

Посещения медотсека оставляли тягостное впечатление и не из-за холодной враждебности Таисии - Викен не хотела оживать, не хотела приходить в себя. Поначалу этого не было заметно, но после третьего дня доктор забила тревогу, вывела ее из сна, попробовала поговорить, нарвалась на мертвую отстраненность пациента и обеспокоилась пуще прежнего. После забора яйцеклетки Таисия потребовала, чтобы я поговорил с Викен. Я отказался.

Я не знаю, что ей сказать, что даст ей силы жить дальше. Хуже того, я не знаю, что может ранить ее еще больше.

Но так не может продолжаться до бесконечности. Ситуацию надо разрешить.

Таисия уже уходила, когда я перехватил ее в дверях.

– Изменений нет, - сквозь зубы процедила она.

– Разбудите ее, я хочу с ней поговорить.

Доктор попыталась что-то прочесть на моем лице - напрасная трата времени, и молча вернулась за свой пульт. Десять минут полного молчания, самое время собраться с мыслями, да что-то никак не получалось.

Что я ей скажу? В каком тоне повести разговор? В жестком? Мол, хватит валяться? Но..., думаю, я не смогу сейчас на нее надавить - всему есть предел, даже моей властности и жесткости.

В индифферентном тоне, на котором строилось наше общение? Нет... Смысла нет... Вранье... Лучше ничего не говорить, чем врать.

Правда...Чувства... А какие они? Я часто прислушиваюсь к интуиции, к чувству опасности, к уменью чуять ложь, но остальные чувства... Чувства к людям... Я люблю своих детей... Елена, моя жена, мать моих детей, верный соратник, мой светский тыл. Мы всегда были с ней друзьями, наши чувства были теплыми и уютными, никаких страстей и прочей белиберды.

Викен сломанной куклой лежащая в кресле... Странный мертвящий холод от этого зрелища... Я не знал, что такое может быть со мной. Злость и раздражение на всё связанное с хином-палачом. Мне стоило нескольких часов самокопания, понимание того, что я ревную. Ревную абсолютно чужую мне девчонку-иностранку. Ревную зло и яростно, скрывая от самого себя такое глупое и недостойное чувство.

Вот поэтому я и не хотел с ней говорить - если я выплесну на нее всю правду, если я сообщу ей, что люблю ее странно и дико, удивляясь сам этой любви, вряд ли эта информация подымет ее на ноги.