Чтение онлайн

Брок скосил глаза.

— Эй, малой, — голос охотника смягчился. — Ты б прилёг, а? На тебе ж лица нет. Одни скулы да глаза, как у мертвеца. Я дорогу знаю, до развилки сам справлюсь.

— Не могу, — качнул головой. — Не засну. Голова гудит, будто в колокол ударили.

Кивнул назад, откуда доносился раскатистый храп, перекрывающий даже грохот колёс.

— Вот кому завидую — Ульф счастливчик. Хоть мир рухни — он выспится.

— Это да, — усмехнулся Брок. — Простая душа, крепкий сон. А ты, значит, думы думаешь?

— Вроде того.

Поглубже закутался в воротник, прячась от ледяного ветра. Тело ныло, требуя покоя, но мозг продолжал прокручивать варианты — и всё же, предложение Брока, его грубая забота, согрели не хуже глотка спиртного.

— Спасибо, Брок, — тихо сказал я. — За всё. Что не бросил, что вытаскиваешь.

Охотник вдруг стушевался — ёрзал на скамье, дёргал плечом, будто куртка стала мала.

— Да чего там… — проворчал, глядя между ушей коня. — Ты мне это, брось благодарить. Я, по чести говоря, сам накосячил. С той толстухой…

Он замолчал, подбирая слова — было видно, как тяжело даётся признание. Для такого человека признать ошибку — всё равно что вырвать зуб без клещей.

— Язык мой — враг мой, — глухо произнёс Брок. — Каспар, бес старый, подливал, а меня и понесло. Не оправдываюсь, Кай. Просто… накрыло меня вчера.

Тон голоса изменился — исчезла бравада, осталась оголённая боль.

— Йорна вспоминали, — прошептал мужик. — Он ведь мне… он мне как брат был. Нет, даже больше. Как старший брат, которого у меня никогда не было, понимаешь? А ведь он помоложе меня даже был, вот такие дела. Вот что значит — глыба.

Брок сжал вожжи.

— Он меня терпеть не мог, — продолжил, глядя перед собой. — За пьянки мои, за язык этот поганый, за то, что вечно в истории влипал. Ворчал, ругал… Но никогда не бросал. Видит Дух, он своих не сдавал. За каждого из нас готов был глотку перегрызть кому угодно — хоть твари глубинной, хоть самому Барону.

Повозка подпрыгнула, но Брок не заметил — казалось, усатый говорит не со мной, а с призраком, что стоит у него за плечом.

— Такие люди… должны жить, парень. Они — как сталь высшей пробы, а такие, как я — ржавчина. Шлак.

В голосе прорезалась дрожь.

— Почему он сдох там, в этой яме, спасая всех? А я, пьяница и трепло, еду здесь, дышу, небо вижу? Где, мать её, справедливость?

Охотник замолчал, тяжело дыша. Тишину нарушал только мерный стук копыт и свист ветра.

Я смотрел на сгорбленный профиль Брокка и ничего не говорил. Слова утешения — «он герой», «так было нужно», «он выбрал свой путь» — прозвучали бы деланно. Я знал это чувство вины выжившего — оно жгло, когда просыпался после пожаров, где не успел, не добежал, не вытащил. Подвинулся чуть ближе, чтоб как-то поддержать, напомнить, что усатый не один в этой темноте.

— Мы оба накосячили, Брок, — сказал я. — Ты — языком в таверне, я — с девчонкой. Считай, мы квиты.

Охотник хмыкнул, втянул носом холодный воздух и расслабил плечи.

— Квиты так квиты, — буркнул мне с облегчением. — Ну, раз так… тогда едем дальше. Нечего сопли морозить.

Охотник поёрзал, устраиваясь удобнее, и, словно отгоняя мрачные мысли, заговорил бодрее, с мечтательной нотой, что бывают у бродяг при мысли о ночлеге:

— Вот доберёмся до Вольных Городов, малой… Там-то и заживём — ты моря не видел никогда. Вода до края мира, синяя, как платье баронессы. И тепло — кости не ломит. Вино дешёвое, сладкое…

Брок мечтательно причмокнул, и я невольно усмехнулся. В ледяном аду мысли о южном солнце казались приятной сказкой.

— А девки там… — Охотник хитро покосился, и в темноте блеснул огонек — любимая тема усатого, сколько раз уже говорили юге, и каждый раз одно и тоже. Но я всё-таки слушал, улыбаясь. — Ох и девки там, Кай! Черноглазые, смуглые, хохочут звонко. Вот там развернёшься — найдёшь себе молоденькую кралю, с косой до самой… кхм, до самого пояса. Не то что эти наши северные ледышки, которым только рыбу чистить.

— А ты, я так понимаю, пойдёшь по другому профилю? — парировал, чувствуя, как отступает напряжение. — Будешь искать себе толстушку-трактирщицу? Тебе ж, похоже, такие по душе — чтоб и накормила, и налила, и скалкой приголубила, если что.

Брок замер на секунду, переваривая слова, а потом расхохотался от души.

— Ах ты ж паршивец! — прокаркал тот сквозь смех, хлопая себя по колену. — Подловил, бес! Подловил! Ну, грешен, люблю я, когда баба — это баба, а не жердь сушёная! Чтоб было за что ухватиться!

Мы рассмеялись вместе — этот смех был нужен нам как воздух. Даже Ульф в повозке перестал храпеть и что-то довольно пробормотал во сне, будто почуял, что «свои» повеселели.

Но веселье длилось недолго — дорога и усталость брали своё. Прошло полчаса, а развилки небыло. Тьма стала плотнее, предвещая самый глухой предутренний час.

Минут только через пятнадцать тракт, петлявший меж холмов, вывел к странному месту. Впереди, на перекрёстке, чернели три огромные плиты, торчащие из земли под наклоном.

— «Три Пальца», — хрипло объявил Брок.

Левая дорога — широкая и ухоженная, вымощенная камнем — уходила вдаль, где мигали огни заставы. Правая дорога мало заметна — узкая просека, ныряющая в чащу ельника. Оттуда веяло сыростью и мраком.

— Приехали, — сказал Брок и натянул поводья.

Черныш остановился, расставив ноги, чтобы не упасть. Тяжёлый мерин опустил голову до земли — бока ходуном ходили. Шумное дыхание вырывалось из ноздрей облаками пара, оседая инеем на морде. Видел, как под шкурой дрожат крупные мышцы.

— Всё, — констатировал охотник, сплёвывая. — Загнали Зверюгу — дальше не потянет, хоть режь.

Я спрыгнул с козел, чувствуя, как по затекшим ногам колют иглами. Подошёл к морде коня, погладил мокрый нос — конь не отреагировал.

— Надо уходить с тракта, — сказал я, оглядываясь на далёкие огни заставы.

— Твоя правда, — кивнул охотник, слезая следом и разминая спину. — Вон туда, направо. Там версты через полторы будет старая лесовозная стоянка. Кострище там было, помню — укроемся.