Так и не понял я, что за земля ты – добрая, злая ль.Умные пялят в Америку взгляды, дурни – в Израиль.В рыжую Тору влюбиться попробуй жалким дыханьем.Здесь никогда и не пахло Европой – солнце да камень.Мертвого моря вода ядовита, солоно лоно –вот ведь какое ты, царство Давида и Соломона.Что нам, приезжим, на родину взяти с древнего древа?Книги, и те здесь читаются сзади, справа налево.Недружелюбны и не говорливы камни пустыни.Зреют меж них виноград и оливы, финики, дыни.Это сюда, где доныне отметки Божии зрятся,нынешних жителей гордые предки вышли из рабства.Светлое чудо в лачуги под крыши вызвали ртами,Бога Единого миру открывши, израильтяне.Сразу за то на них беды волнами, в мире рассеяв,тысячу раз убиваемый нами род Моисеев.Не разлюблю той земли ни молвы я, ни солнцепека:здесь, на земле этой, люди впервые слышали Бога.Я их печаль под сады разутюжу, вместе со всемимуки еврейские приняв на душу здесь, в Яд-Вашеме.Кровью замученных сердце нальется, алое выну –мы уничтожили лучший народ свой наполовину.Солнцу ли тучей затмиться, добрея, ветру ли дунуть, –кем бы мы были, когда б не евреи, – страшно подумать.Чтобы понять эту скудную землю с травами злыми,с верой словам Иисусовым внемлю в Иерусалиме.В дружбах вечерних душой веселея, в спорах неробок,мало протопал по этой земле я вдумчивых тропок.И, с тель-авивского аэродрома в небо взлетая,только одно и почувствую дома – то, что Святая.1992
Когда мы были в Яд-Вашеме
А. Вернику
Мы были там – и слава Богу,что нам открылась понемногувселенной горькая душа –то ниспадая, то взлетая,земля трагически-святаяу Средиземного ковша.И мы ковшом тем причастились,и я, как некий нечестивец,в те волны горб свой погружал,и тут же, невысокопарны,грузнели финиками пальмыи рос на клумбах цветожар…Но люди мы неделовые,не задержались в Тель-Авиве,пошли мотаться налегке,и сразу в мареве и блескезаговорила по-библейскиземля на ихнем языке.Она была седой и рыжей,и небо к нам склонялось ближе,чем где-нибудь в краях иных,и уводило нас подальшеот мерзословия и фальши,от патриотов и ханыг.Все каменистей, все безводнейв ладони щурилась Господнейземля пустынь, земля святынь.От наших глаз неотдалимахолмистость Иерусалимаи огнедышащая синь.А в сини той, белы, как чайки,домов расставленные чаркис любовью потчуют друзей.И встал, воздевши к небу руки,музей скорбей еврейских – мукинечеловеческой музей.Прошли врата – и вот внутри мы,и смотрим в страшные витриныс предсмертным ужасом в очах,как, с пеньем Тор мешая бред свой,шло европейское еврействона гибель в ямах и печах.Войдя в музей тот, в Яд-Вашем, я,прервавши с миром отношенья,не обвиняю темный век –с немой молитвой жду отплаты,ответственный и виноватый,как перед Богом человек.Вот что я думал в Яд-Вашеме:я – русский помыслами всеми,крещеньем, речью и душой,но русской музе не в убыток,что я скорблю о всех убитых,всему живому не чужой.Есть у людей тела и души,и есть у душ глаза и уши,чтоб слышать весть из Божьих уст.Когда мы были в Яд-Вашеме,мы видели глазами теми,что там с народом Иисус.Мы точным знанием владеем,что Он родился иудеем,и это надо понимать.От жар дневных ища прохлады,над ним еврейские обрядытворила любящая Мать.Мы это видели воочьюи не забудем днем и ночьюна тропах зримого Христа,как шел Он с верными своимиОтца единого во имявплоть до Голгофского креста.Я сердцем всем прирос к земле той,сердцами мертвых разогретой,а если спросите: «Зачем?» –отвечу, с ближними не споря:на свете нет чужого горя,душа любая – Яд-Вашем.Мы были там, и слава Богу,что мы прошли по солнцепекуземли, чье слово не мертво,где сестры-братья ИисусаЕго любовию спасутся,хоть и не веруют в Него.Я, русский кровью и корнями,живущий без гроша в кармане,страной еврейской покорен –родными смутами снедаем,я и ее коснулся таини верен ей до похорон.1992
«Не горюй, не радуйся…»
А. Вернику
Не горюй, не радуйся –дни пересолили:тридцать с лишним градусовв Иерусалиме.Видимо, пристало мнепри таком варьянтедуть с друзьями старымибренди на веранде.Лица близких вижу я,голосам их внемлю,постигая рыжуюкаменную землю –ублажаю душеньку.Дай же Бог всем людямтак любить друг друженьку,как мы ныне любим.Чую болью сердца я:розня и равняя,муза Царскосельская –всем нам мать родная.Все мы были ранеерусские, а нынеты живешь в Израиле,я – на Украине.Смысл сего, как марево,никому не ведом –ничего нормальногоя не вижу в этом.Натянула вожжи – игнет, не отпуская,воля нас – не Божия,да и не людская.1992
«Что-то стал рифмачам Божий лад нехорош…»
Ефиму Бершину
Что-то стал рифмачам Божий лад нехорош,что не чую в них больше его я,и достались в удел им гордыня и ложьи своя, а не Божия воля.Наших дней никакой не предвидел фантаст.Как ни долог мучительный выдох,мир от атомных бомб не погиб, так Бог даст,не погибнет от слов самовитых.Можно верстами на уши вешать лапшу,строить храмы на выпитом кофе,но стихи-то, – я знаю, я сам их пишу, –возникают, как вздох на Голгофе.Конструировать бреды компьютерных муз,поступившись свободой и светом,соблазняйся кто хочет, а я отмахнусь,ибо дар мой еще не изведан.Не умеющий делать из мухи слона,как же суть свою в жизни сыщу-то,где не царственен стыд, и печаль не славна,и не прибыльны тайна и чудо?Сочинитель, конечно, не вор и не тать –грех иной, да и слава не та, мол, –но возможно ль до старости бисер метатьи с ума не сойти от метафор?1992
Вместо рецензии
Хоть люб нам Дон Кихот, но кто он –сам автор путался порой:дразнящий разум псих и клоунили всамделишный герой.«Смеясь над милым, слезы лью, мол», –признал всевидящий Отец,и так родился в мире юмордля восприимчивых сердец.Печаль веселью не обуза,смешит добро нас – мир таков:легко представить Иисусамеж диккенсовских чудаков.И тот же Гоголь, тот же Чеховнебесно светятся в мозгу,со смеха утреннего съехавна предвечернюю тоску…В любимом не ища изъянов,но полюбивши всей душой,считаю, это Эльдар Рязановв компаньи этой не чужой,что, как над тем спины не горби,никто не взвесит на весахналичье нежности и скорбив его обильных телесах,что он, бесспорно, как намеднив том убедиться удалось,в своей комедии последнейдо вышеназванных дорос…Он из внимательных и щедрых,чьи сны по воздуху плывут,чей дар – благополучным недруги неудачникам приют.Он сострадает бедным людям,кто благороден и гоним,и, если путь его и труден,я все равно пойду за ним.Над лбом его витают нимбыи проступает благодать,а мне сегодня надо с ним быо несказанном поболтать,затем что – прямо как в романах –я, хоть к такому не привык,после «Небес обетованных»его поклонник и должник.1991
«Не празднично увиты…»
Виктории Добрыниной
Не празднично увиты,а буднично тихи,в меня вселились ВитыДобрыниной стихи,что из полуподваловвзошли на судный свет,и в них не слышно жалоби обвинений нет.Лишь молвят с горьким жестом,катая в горле ком,о неустройстве женскомв пейзаже городском.Взялась – так не взыщи ты:в быту, как на войне,поэту нет защиты,а женщине – вдвойне.В истории, похоже,не стоит ничегос ободранною кожейживое существо…Она ж глядит, не хмурясь,а пригоршни щедры –и сердце всколыхнулосьот горечи сестры.Я радоваться смею,что, Божий нелюдим,хожу, выходит, с неюпо улицам одним.Не в поле, не от ветра,а в лад календарюиз глаз моих ответнойслезой благодарю.1993
Цветение картошки
Мы выбрались полотьсорняк на огороде.В нас радуется плотьсочувственной природе.В сей миг с тобой, со мнойпо всей, поди, Россииспасаются землейсемейства городские.Она еще сыра,по ней идешь, как в ластах,от дождика, с утрасмочившего участок.Рубахи поснимав,в старании упорномвыводим письменазеленые на черном.Расправившись с травой,сминаемой в охапку,пройдешь рядок-другойи очищаешь тяпку.Пекут лучи златы,прощенным рай распахнут,и влажные цветы –принюхаешься – пахнут.Так нам клянется тутдень, поднебесно огнен,что не напрасен труди с голоду не сдохнем…А низится зенит,замельтешили мошки,нам думы веселитцветение картошки.Я с ней сейчас живув усилиях единых,цветущую ботвуспасая от личинок.Никак не угляжу, –видать, не та сноровка, –где колорадский жук,где божия коровка…Меж тем, как я готовсослаться на усталость,непройденных рядовпочти что не осталось.Садимся в закуток,как бабочка в свой саван,заправиться чутокшматками хлеба с салом.Доверившись Отцу,внимательному к людям,макаем лук в сольцуи мир вечерний любим.Всезначащ каждый жест,как будто жизнь решаем,и если жук не съест,то будем с урожаем.1992
«В лесу, где веет Бог, идти с тобой неспешно…»
В лесу, где веет Бог, идти с тобой неспешно…Вот утро ткет паук – смотри не оборви…А слышишь, как звучит медлительно и нежнов мелодии листвы мелодия любви?По утренней траве как путь наш тих и долог!Идти бы так всю жизнь – куда, не знаю сам.Давно пора начать поклажу книжных полок, –и в этом ты права, – раздаривать друзьям.Нет в книгах ничего о вечности, о сини,как жук попал на лист и весь в луче горит,как совести в ответ вибрируют осины,что белка в нашу честь с орешником творит.А где была любовь, когда деревья пахлии сразу за шоссе кончались времена?Она была везде, кругом и вся до каплив богослуженье рос и трав растворена.Какое счастье знать, что мне дано во имятвое в лесу твоем лишь верить и молчать!Чем истинней любовь, тем непреодолимейна любящих устах безмолвия печать.1990
«Смеженный свет солоноватых век…»
Смеженный свет солоноватых век…Земля в снегу, мы в середине круга.Пусть он лежит – скажи ему, подруга, –я не хочу, чтоб таял белый снег.На темный мир, исполненный бесстыдства,пролился свет в покое полусна.О, как он юн! О, как ему блестится!От всех болезней лечит белизна.В такие дни нельзя, чтоб злом на зло мы.Во весь простор по взмаху милых рукплывут из вьюг рождественские звоны,святят печаль и размыкают круг.Присесть к столу, погреться бы не худо,земную стужу стаивая с век,но не хочу, чтоб так кончалось чудо,нельзя никак, чтоб таял белый снег.Затем нельзя, что в замяти рассвета,когда крещусь в купели снеговой,душа моя пред вечностью раздетаи с нами снег – и больше никого.1990
«Мне горько, мне грустно, мне стыдно с людьми…»
Мне горько, мне грустно, мне стыдно с людьми,когда они любят меня,а нет в моем сердце ответной любви,и я им ни друг, ни родня.О, это – как будто на званом пирупред всеми явиться нагу,и кажется мне, что у всех я беру,а дать ничего не могу.Ну вот я и роюсь в моей кладовой,спешу, суечусь, бестолков:ведь мне и отсрочка-то лишь для того,чтоб не оставалось долгов.Какой уж там образ, какой уж там звон!Мечусь между роз и ромах:скорей бы разделаться с ложью и злом,нашарить добро в закромах.Простите меня, что несладок, неспелмой плод и напрасен азарт,простите меня, кому я не успелпросимого слова сказать.Я только еще потому и живойи Божьему свету под стать,что всем полюбившим обязан с лихвойлюбовью и жизнью воздать.1990
«Оснежись, голова! Черт-те что в мировом чертеже!..»
Кириллу Ковальджи
Оснежись, голова! Черт-те что в мировом чертеже!Если жизнь такова, что дышать уже нечем душе и втемяшилась тьма болевая,помоги мне, судьба, та, что сам для себя отковал,чтоб у жаркого лба не звенел византийский комар, костяным холодком повевая.Что написано – стер, что стряслось – невозможно назвать.В суматоху и сор, на кривой и немытый асфальт я попал, как чудак из романа,и живу, как дано, никого за печаль не виня.Нищим стал я давно, нынче снова беда у меня – Лиля руку в запястье сломала.Жаль незрячих щенят, одурели в сиротстве совсем:знай, свой закут чернят, издеваясь, как черти, над всем, – мы ж, как люди, что любим, то белим.За стихов канитель современник не даст ни гроша.Есть в Крыму Коктебель, там была наша жизнь хороша – сном развеялся Крым с Коктебелем.В городах этажи взгромоздил над людьми идиот.Где ж то детство души, что, казалось, вовек не пройдет? Где ж то слово, что было в начале?Чтоб не биться в сети, что наплел за искусом искус,суждено ль нам взойти в обиталище утренних муз, добывающих свет из печали?Есть в Крыму Коктебель, в Коктебеле – Волошинский дом,и опять, как теперь, мы к нему на веранду придем, до конца свой клубок размотавши, –там, органно звуча, в нас духовная радость цвела,там сиял, как свеча, виноград посредине стола и звенела походка Наташи.1992