Чтение онлайн

Она смотрит на меня, подняв подбородок, как будто я её жалею. — Чтобы ответить на твой вопрос более полно, я не ходила в колледж, потому что бросила последний год старшей школы. У меня всё равно не было ни денег на колледж. Но это нормально. Есть книги и онлайн-курсы. Я учусь чему могу, когда могу. Просто для удовольствия. А когда я накопила достаточно денег, то смогла свалить из Доджа.

— Додж? Это город?

— Это поговорка. Я некоторое время жила в Брисбене, который, да, тоже город, работала официанткой, а потом приехала прямо в Париж.

Я смотрю на неё. Я смотрю на неё, потому что могу. Я смотрю на неё, потому что собираю кусочки головоломки в своей голове.

Я смотрю на неё, потому что она красива.

— В любом случае, — говорит она, допивая свой бокал и ставя его на прикроватную тумбочку рядом с часами единорога. — Думаю, мне лучше пойти спать, прежде чем я действительно начну рассказывать тебе историю своей жизни.

Она поднимается на ноги, и я инстинктивно протягиваю руку, чтобы взять её. Она смотрит вниз, но я не могу понять, обеспокоена она или нет. Но я не отпускаю её. Я должен. Я действительно должен. Но я не отпускаю.

— Однажды я хотел бы услышать историю твоей жизни, — говорю я, мой голос звучит резко, как будто часть меня хочет, чтобы я этого не говорил.

Она смотрит на меня с минуту, её взгляд задерживается на моём. Тёплый и меланхоличный одновременно.

— Я бы хотела услышать и твою, — говорит она.

Затем она сжимает мою руку и выходит из комнаты.

Без неё в комнате становится холодно.

А В Р О Р А

ДЕКАБРЬ

Декабрь всегда был для меня любопытным временем.

Это преддверие Рождества и праздников, которые невозможно игнорировать, даже если попытаться. И, Боже, как ты пытаешься.

Последние семь лет я провожу его в чужих семьях.

До этого я говорила празднику "пошёл ты". Я вообще много чего говорила.

А до этого я просто надеялась, что мой отец будет достаточно трезв, чтобы вернуться домой. Я надеялась, что моя мать будет достаточно добра, чтобы поздравить меня с Рождеством. В итоге я часто оставалась одна, смотрела в окно на пекущуюся пустыню и слушала рождественские песни по потрескивающему радио, мечтая о снеге, ёлках, подарках и местах, которые казались такими невозможными.

Я должна быть счастлива, что у меня есть работа, которую я люблю, с детьми, которых я люблю (потому что, давайте признаем, их невозможно не любить), в очаровательной стране, которая медленно растёт во мне.

И я счастлива, не поймите меня неправильно.

Но есть что-то в праздничном сезоне, что проникает в дом, как холод через щели в полу. Он обращает вас внутрь, пока вы не теряетесь в собственном самоанализе. Он открывает прошлое, прежде чем снова похоронить его под снегом. Он заставляет вас чувствовать то, что вы не хотите чувствовать, как будто все ваши нервные окончания обнажены.

Потеря. Если вы потеряли кого-то или что-то, то вы почувствуете эту потерю больше всего.

Я чувствую отсутствие столь многого, что трудно не провалиться ещё глубже в пустоту, которая растёт внутри меня.

Есть потеря.

А ещё есть любовь.

Любовь, которой у меня нет, которой у меня никогда не было.

Почему я чувствую, что эта потеря внутри меня всегда будет решена любовью?

— Аврора? — говорит мне Клара, и по тому, как она это произносит, я думаю, что, возможно, она уже давно зовёт меня.

— Да? — Я смотрю на неё, моргая. Улыбка появляется на моём лице. Наверное, я выгляжу как несчастный Гринч, сидящий здесь со сверкающими рождественскими украшениями у моих ног.

— Можешь передать мне оленя? — Она протягивает руку. — Пожалуйста.

Я сижу, скрестив ноги, на полу в гостиной, разбирая груды украшений, которые из года в год хранятся в этом дворце. Клара вешает украшения на самую большую, как мне кажется, ёлку в мире, а Фрея занимается мишурой. Пока что они неплохо справились с украшением — но только первые четыре фута, поскольку это всё, до чего они могут дотянуться.

Я нахожу старого золотого оленя с обломанным носом и протягиваю ей. Она рассматривает меня секунду. — Ты выглядишь грустной.

Я пожимаю плечами. — Мы все иногда грустим.

— Но тебе не о чем грустить, — говорит она совершенно искренне.

Зная, что у девочек есть много поводов для грусти, я должна быть осторожна. — Это может быть трудное, грустное время года для многих людей. Внешне все так счастливы, но…

— Ты скучаешь по своей семье и Австралии? — спрашивает Фрея.

— Да, — говорю я ей. И я лгу.

Потому что в этом месте нет абсолютно ничего, по чему бы я скучала.

Они обе смотрят на меня, чтобы я продолжала, поэтому я выискиваю хоть какую-то правду.

— Я скучаю по своему отцу. Он бы тебе понравился. — Когда он был трезв.

— Он… умер? — спрашивает Клара.

Я киваю. — Да. Он умер, когда мне было десять лет.

— Как?

Я потираю губы. — Хммм. У него была болезнь.

— Как рак? — Фрея спрашивает тихо, как будто она сказала плохое слово.

— Да. Вроде этого. — Как рак души и болезнь разума, когда ты лечишься от своих демонов.

— Может быть, твой отец и наша мать встретят друг друга на небесах, — тихо говорит Клара, перевернув в руках золотого оленя.

— Может быть, — говорю я, даря им мягкую улыбку.

— Varm kakao, — весело объявляет Карла, входя в комнату с подносом горячего какао. — О, ёлка выглядит так замечательно, девочки, — говорит она, ставя поднос на богато украшенный журнальный столик позади нас.

— Спасибо, Карла, — говорит Клара. — В этом году это будет самая лучшая ёлка. Тем более, что Аврора нам помогает.

— Эй! — возбуждённо кричит Фрея из окна. — Det sne!

Я уже знаю достаточно датских слов, чтобы понять, что “sne” означает снег, потому что они предупредили, что в феврале будет много снега.

Клара ахает и тут же подбегает к окну. Я встаю, и мы с Карлой присоединяемся к ним.

Окна комнаты выходят на площадь, на которой даже в восемь часов вечера в темноте всё ещё толпятся люди. Тускло падающий снег освещается фонарными столбами.