Сказ Про Иванушку-Дурачка. Закомуришка тридцатая
Шрифт:
– Ну вот, Иван! Умный бы ты был, Ивашка, человек, – кабы не дурак! Вишь, двых трудолюбивых портных обидел: без заработка оставил! А ведь портной в России – больше чем портной: он – надежа макроэкономики! Как тебе не стыдно, Иван!
А сам на ромашке гадает, лепестки рвет – и где он ее только зимой достал, ромашку-то? – да шепчет:
– Иван – баран! Иван – баран! Иван – баран!
– Отстань, не голцы, помолцы! – говорю я ему. – Я мысль из-за тебя потерял!
– Какую такую мысль?
А сам на ромашке гадает, лепестки рвет – и где он ее только зимой достал, ромашку-то? – да шепчет:
– Иван – барон! Иван – барон! Иван – барон!
– Отстань, не гукай, молцы, ни гугу! Я думу думаю!
– Какую такую думу?
А сам на ромашке гадает, лепестки рвет – и где он ее только зимой достал, ромашку-то? – да шепчет:
– Иван – баран… Барон – баран… Барон – баран…
– Отстань, не гами тут, разгамишь всех, уснуть не дашь! Я вывод делаю!
– Какой такой вывод?
А сам на ромашке гадает, лепестки рвет – и где он ее только зимой достал, ромашку-то? – да шепчет:
– Иван – баран… Иван – баран… Иван – баран…
– Слюхай, штё рецяю, Гоша! А вывод мой таков: Иван без ружья – баран, а с ружьем – Иван! И даже Иван Иваныч. И даже – подумать страшно! – Иван Иваныч, барон де Баран, однозначно!
Туто-с мой Внутренний Глаголос – а он сатане в дядьки годится – подает свой глаголос:
– Ну вот, Иван! Умный бы ты был, Ивашка, человек, – кабы не баран! Вишь, двых работящих портных обидел: ружьем, понимаешь, застращал! А ведь портной в России – больше чем портной: он – опора макроэкономики! Как тебе не стыдно, Иван!
А сам на ромашке гадает, лепестки рвет – и где он ее только зимой достал, ромашку-то? – да шепчет:
– Ружье – старье! Ружье – старье! Ружье – старье!
– Отстань, не голцы, помолцы! – говорю я ему. – Я мысль из-за тебя потерял!
– Какую такую мысль?
А сам на ромашке гадает, лепестки рвет – и где он ее только зимой достал, ромашку-то? – да шепчет:
– Старье – ружье! Старье – ружье! Старье – ружье!
– Отстань, не гукай, молцы, ни гугу! Я думу думаю!
– Какую такую думу?
А сам на ромашке гадает, лепестки рвет – и где он ее только зимой достал, ромашку-то? – да шепчет:
– Ружье – старье... Ружье – старье... Ружье – старье...
– Отстань, не гами тут, разгамишь всех, уснуть не дашь! Я вывод делаю!
– Какой такой вывод?
А сам на ромашке гадает, лепестки рвет – и где он ее только зимой достал, ромашку-то? – да шепчет:
– Старье – ружье... Старье – ружье... Старье – ружье...
– Слюхай, штё рецяю! А вывод мой таков: старье в России – больше, чем старье!
– Шо?
– Тьфу ты! Не так выразился! Слюхай, штё рецяю! А вывод мой таков: ружье в России – больше, чем ружье!
Тута мой Внутренний Глагол – а его сам сатана пестовал – подает свой глагол:
– Ну вот, Иван! Умный бы ты был, Ивашка, человек, – кабы не баран! Вишь, носишься со своим ружьем по полям, по лесам, как с писаной торбой! Лучше бы поэзией подзанялся! Ты же Лермонтова от Жуковского не можешь отличить! Эх ты, жертва яги! Яге! Эге! Как тебе не стыдно, Иван, ты же все последние международные олимпиады продул! По всем предметам!
А сам на ромашке гадает, лепестки рвет – и где он ее только зимой достал, ромашку-то? – да шепчет:
– Лермонтов – Жуковский! Лермонтов – Жуковский! Лермонтов – Жуковский!
Ну ни фига!
– Отстань, не голцы, помолцы! – говорю я ему. – Я мысль из-за тебя потерял!
– Какую такую мысль?
А сам на ромашке гадает, лепестки рвет – и где он ее только зимой достал, ромашку-то? – да шепчет:
– Жуковский – Лермонтов! Жуковский – Лермонтов! Жуковский – Лермонтов!
– Отстань, не гукай, молцы, ни гугу! Я думу думаю!
– Какую такую думу?
А сам на ромашке гадает, лепестки рвет – и где он ее только зимой достал, ромашку-то? – да шепчет:
– Лермонтов – Жуковский... Лермонтов – Жуковский... Лермонтов – Жуковский...
– Отстань, не гами тут, разгамишь всех, уснуть не дашь! Я вывод делаю!
– Какой такой вывод?
А сам на ромашке гадает, лепестки рвет – и где он ее только зимой достал, ромашку-то? – да шепчет:
– Жуковский – Лермонтов... Жуковский – Лермонтов... Жуковский – Лермонтов...
– Слюхай, штё рецяю, Гоша! А вывод мой таков: те стишки сочинил представитель реалисчического направления в хрестоматийной литературе...
– Лермонтов, Ваня? Жуковский, Ванёк?
– Тютчев, Гоша!
– И верно, Иван! Да ты, оказывается, подлинный знаток поэзии! Шарма-а-ан!
– Вестимо, шарма-а-ан!
– Ива-а-ан!
– Шо-о-о, Го-о-оша?
– Ну теперь-то ты, наконец, понял, що поэзия – это сладостный голос с небес, который снисходит на нашу грешную землю, дабы в горестной нашей жизти снабдить нас духовной пищей заоблачной сладости?
– Да-а-а! Но абсолютно реалисчический голос! – сказал аз, приложил ладони к ушам и уставил глаза в свинцовые небеса.
И аж обомомлел!
Там из-за ближайшего черногривого облака выглянули пнюшка и Смертяшка и завопили нам, помавая мерцающей косой да копошащимися корешками:
– Ваня-я-я! Го-о-оша! Пега-а-аша-а-а! Ну шо же вы, душки? Мы ж вас всех с нетерпением ждем, понимаешь! Наша встреча неотвратима! Эй, бегите ж, наконец, к на-а-ам!
Пегашка глаза выпучила, хотела заржать: «И-го-го!», но не смогла: язык-то откушен!
А мы с Гошкой дружно прошептали:
– Ах, нет, извините, нам некогда, душки: впереди еще множество всяческих дел, множествозначно!
– Ш-ш-шо-о-о? Ш-ш-шо-о-о? – завопили пнюшка да Смертяшка. – Не слыш-ш-шим! Ответьте иш-ш-шо-о-о!
– Ш-ш-ши-и-иш-ш-ш! Ш-ш-ши-и-иш-ш-ш! – дружно зашепетали мы с Гошей. – Пегаш-ш-ша! Скачи со всех ног! – и я ущипнул лошадку за хвост!
Ну, Пегашка тут ка-а-ак припустила! Ах, ветер так и загудел в стволы ружья, по выражению поэта. (Знаешь, кого именно? Естественно, Тютчева!)