Сказ Про Иванушку-Дурачка. Закомуришка тридцатая
Шрифт:
– Ах, энто про меня четырьмястишие! Спасибо, Пегашенька, отличные стишки! – мягко изрек я. – Какой потрясающий, энергичный реализьмец, ёшкина кошка! Аз обомомлел! Кто накропал? Лермонтов?
Пегашка ужасно осерчала и промолчала, зато мой Внутричерепной Голосарий – а он сатане в дядьки годится – презрительно прошипел:
– Ш-ш-ш! Умный бы ты был, Ивашка, человек, – кабы не дурак, курица-помада! Лучше поэзию надо знать! Жуковского не узнал! Скандал!
Пегашка обиженно промолчала, зато я презрительно прошипел моему Внутривеннему Голосарику:
– Да цыц-ка ты, ня чуць ничога, ни гамани*, Гоша! Кыш-ш-ш!
Тут мой Унутренний Голос – а его сам сатана пестовал – возвышает свой голос:
– Ш-ш-ш! Умный бы ты был, Ивашка, человек, – кабы не дурак! Фиг с ней, с лошадкой и ее стишками! Надо подумать вот о чем: нам бы лошадка ружье везла, а мы бы за ней и пеши шли! Ш-ш-ш!
– Ты это к чему, Гоша?
– А к тому! Чьто-то мне подсказывает, Иван, шо тебе сей же секунд следует слезть с лошади! Кыш-ш-ш, кыш-ш-ш!
– И-го-го!
– Это ощо зачем?
– Щобы не выставляться напоказ!
– А шо?
– А вдруг впереди – засада, курица-помада?
– Ну и шо?
– Так, дребедень: всадник – чудеснейшая мишень!
– Не бойсь ничего: небось пронесет!
– Небось ни шиша не пронесет! Ш-ш-ш! Ш-ш-ш! Лучше всё-таки перестраховаться и слезть с лошади!
– И-го-го!
– Да ты, Гошка, оказывается, перестраховщик!
– И-го-го! И-го-го!
– Чтой-то мне подсказывает, Иван, шо ты – дурак! Однозначно!
– И-го-го! И-го-го!
На энто я своему Унутреннему Голосишке отповедую:
– Да цыц-ка ты, ня чуць ничога, ни гамани, курица-помада!
– На чужой спине беремя легко! – бекнул* Унутренний Гомон и уго-гомонился.
А я с гордостью еду на своей лошадке, направо, налево поплевываю. Ах, хорошо! Решил плюнуть в само небо, глаза задрал, слюну в рот набрал – да и проглотил!
– И-и-и-го-го-о-о!
Там, в лазоревых небесах – белогрудые облака; из-за облаков выглянула Смерть (ну, ты ее знаешь, описывать ее внешность излишне) да и кричит мне, помавая* лучащейся косой:
– Здорово, Ванёк! Давно я тебя поджидаю, миляга!
– Мы с вами не знакомы, мадам! – бурчу аз в ответ. – Так чьто поджидать меня вовсе не треба!
Тутытька из-за облаков выглянул якой-то пень – здоровенный, собака, и корнями вверх! – и орет мне, размахивая шевелящимися корешками:
– Здорово, Ваньша! А меня-то ты помнишь? Давно я тебя поджидаю, миляга!
– А ты чьто за пень? – бурчу аз в ответ. – И здоровенный, собака! Чьтой-то я тебя не упомню!
– А я – пенышко Древушка Смертушки, Иванушка! Из двадцать шестой закомурочки! Ну шо, теперича вспомнил?
– И-го-го!
– Вспомнил, вспомнил, ёшкина кошка! А здоровенный, собака! Здорово, здорово!
– И ты будь здоров, Ваня, но недолго! А мы тут со Смертушкою тебя заждались, понимаешь! Мы так долго мечтали об этой встрече! Ну, давай, беги к нам, дурашманчик, чик-чик!
– И-го-го!
– Ну нет, извините, миляги, мне некогда: впереди много дел!
– Какие могут быть дела, Ваня, когда у нас с тобой запланирована блаженная встреча, подумай сам, дурак!
А я подумал, подумал да и решил: «Какая нелепая Смерть! Какой мизерабельный пень! Ну нет, чем быть дураком, пусть лучше я буду перестраховщиком, понимаешь!» – и для перестраховки, понимаешь, остановил Пегашку да и слез с лошади.
– И-го-го!
И толичко я с нея слез, как над головою моей – вжик! – пролетела пуля! Поверьте, повеяло запахом верной смерти! По энтому запашочку чую: небось оболочка у пули – медная, однозначно.
– А-а-апчхи!
М-да-а-а, не всякая пуля в кость, иная и в поле, а-а-апчхи!
Ну, тута и я решил пальнуть – из свово оружжа. Снял ружье с плеча, поставил вертикально, зажал между ног. Вынул из пулеметной ленты патрон, ижвлек жубами пулю и жаложил ее жа щеку. Сыплю из гильзы порох в дуло – а ветром-то порох и сдуло!
– А-а-апчхи!
Аз вынул из пулеметной ленты второй патрон, вынул жубами пулю и жаложил ее жа щеку. Сыплю из гильзы порох во второе дуло – а ветром-то порох вдругоредь сдуло!
– А-а-апчхи!
– Иван! – в возмущении гундит мой Унутренний Гундечик – а он виноватых, чертей, на дух не переносит.
– Шо?
– Шо, шо! А-а-апчхи! Почему ты не можешь нормально засыпать порох в ружье?
– И-го-го!
– Почему, почему! Порох не того помола! А-а-апчхи!
– Шо ж делать, Ваньша? Шо ж делать? – в ужасе гундит мой Унутренний Гундишка. – А-а-апчхи! Как дальше жить с человеком, у которого порох не того помола?! Ох-ох-ох-ох-ох!
– Шо, шо! Как, как! – отвечаю ему сердито. – А вот так!
Тута я вешаю ружье на плече, достаю из-за пазухи пращу, заряжаю ее двумя пулями, вынутыми изо рта, да и приговариваю – а сам весь трепещу:
– И-эх, как пальну из пращи, так ващще трепещи! Ну шо, Гоша, как бы найти виноватого? Куды стрелять-то?
Унутренний Гундарий – а он, как уже было сказано, виноватых, чертей, на дух не переносит – отвечает:
– А вон видишь впереди куст чертополоха?
– И-го-го!
– Вижу неплохо! Да черт ли там?
– Черт ли, не черт, а все там, кому Богом положено! Стреляй в куст, пуля виноватого найдет, однозначно!
– Хорошо! – говорю. – Не всякая пуля в поле, иная и в куст, понимаешь! – и аз – р-р-раз! – и пиф-паф в куст из пращи! – Ну, куст, ващще трепещи!
– И-го-го!
– Ой, боже мой! Эй! Ай! Аб-броха! Уй, как мне плохо! Ну черт побери! – раздались истошные вопли.
Из-за зелененького кустика чертополоха выскочили поп Абросим в черненькой рясе и черт Кинстинктин в черной-пречерной форме бело-пребелогвардейца и с трехлинейкой в руке и принялись швидко улепетывать. Мне чуть самому не стало плохо!
А я пращу за пазуху сунул, вскричал: «Не пущу!», на кобылку вскочил, на её тридцать девятую пежинку, ту, що на хвосте, да и поскакал за улепетывающими в погоню. Да куды там: за спасающими жизть не ускакать, понимаешь!
Вот еду я, еду по широкому полю: день и ночь еду; славное оружжо – за спиною. Слушаю, как ветер, по выражению поэта (несомненно – Кюхельбекера), «звоном однотонным // Гудит-поет в стволы ружья». А в поле видны здесь и там желтые кости. Пегайла-то мне и-го-го... и-го-го... и го-го-говорит: