Чтение онлайн

Смерть печально улыбнулась. Но это была та самая ехидная печаль, которую Эйнар ненавидел всем сердцем.

— Вот не надо мне вот этого, да? — погрозил он пальцем перед самым носиком Смерти. — Я уже со всем разобрался. И представь себе, никого не убил. Так что не надо мне, мол, я только бошки налево-направо рубить горазд, как со мной за порядком следить! Иногда, представь себе, я и дипол… подол… дипролма… тьфу, мирным путем умею!

— Ты в этом так уверен? — поинтересовалась Смерть, невинно заложив тоненькие ручки за спину и выпятив живот. — В том, что со всем разобрался?

— Слушай, — Эйнар потер пальцами устало прикрытые веки, — местный народ уболтал меня избавить их от каких-то зарвавшихся берсерков. Ну так я и избавил. Сомневаюсь, что они надумают еще раз сюда сунуться. А если надумают, так я узнаю и вернусь. Уж поверь, никому не хочется, чтобы я возвращался… — Эйнар задумчиво поскреб затылок, размышляя над двусмысленностью сказанного. С двусмысленностью все было в порядке. — Да, никому.

Смерть вдруг закружилась в воздухе и захихикала, хлопая в маленькие беленькие ладошки. Совсем по-девичьи — а сразу и не скажешь, что персонификация древнейшей и могущественнейшей во всей вселенной силы умеет так звонко, чисто и озорно хихикать.

— Ах, мой дорогой наивный братец, ты даже представить себе не можешь, как я тебе завидую! — воскликнула Смерть, подлетев к Эйнару, обняв его и сложив черную головку на его плечо. — Ведь ты не знаешь и крохотной частички из того, что знаю я. Скажи, — она приподняла голову, — неужели тебя совсем не удивило, что этим утром ты повстречался с несколькими антропоморфными, разумными, в определенной мере, свиньями?

Эйнар хмуро и серьезно посмотрел на сестру. Он, конечно, не был персонификацией мудрейшей силы, что старше вселенной, а только лишь смертным, чей разум не способен принять то, что не в состоянии представить, зато он не раз и не два в своей жизни крепко напивался, а поутру страдал похмельем. А еще он прекрасно знал великую преобразующую силу алкоголя, так что для него было не только в порядке вещей встретить антропоморфных, разумных, в определенной мере, свиней, но и внезапно выяснить, что вчера он сам в такую превращался.

— Моя дорогая наивная сестрица, — с напускной лаской сказал он, проведя ладонью по черным волосам Смерти, — если бы ты повидала хотя бы крохотную частичку из того, с чем мне довелось подраться, аморфным свиньям ты удивлялась бы в последнюю очередь.

Девушка оттолкнулась от Эйнара, повиснув в воздухе. Ее губы неестественно задвигались, то складываясь в крошечный бантик, то растягиваясь на половину худенького, бескровного личика. Смерть вздрогнула всем тоненьким тельцем, приложила ладошки к лицу, заглушая вырвавшееся из ее рта непристойное, не достойное могущественной и солидной силы хрюканье, схватилась за спазматически дрожащий живот и громко, добродушно захохотала, при каждом новом взрыве хохота теряя четкие человеческие очертания. Ее распущенные волосы и траурные одежды с широкими рукавами вдруг растаяли серым дымом, закружились бурным вихрем, закручивая спиралями вокруг хохочущей Смерти невесомые рваные полосы и густые восходящие потоки тумана, в мутном коконе которых меркли и расплывались очертания тоненького девичьего тела с едва обрисовывающейся грудью. Потом хохот жадно втянул в себя вакуум резко наступившей тишины, Смерть мгновенно сжалась в серый упрямо пульсирующий комок, подскочила и по крутой дуге устремилась вниз, разбившись о землю, растеклась по ней курящейся лужицей. Эйнар вежливо отступил, когда край лужицы, только что бывшей невозмутимой вселенской сущностью, достиг носка его сапога. Но тут она вспомнила, кто она есть на самом деле, и, как будто услышав нравоучительное «Что за вид? Немедленно соберись», поползла обратно. Клубы серого дыма потянулись к центру сокращающейся в диаметре лужицы, снова закружились вихрями, вырастая и складываясь в маленькую тонкую фигурку — и вот, Смерть вновь стояла в своем траурном одеянии, с чрезвычайно серьезным, по-деловому печальным лицом, держа руки скрещенными на груди и увлеченно изучая ногти.

— Ах да, — серьезно сказала Смерть, не отрываясь от ногтей, — постоянно забываю, что удивить тебя очень трудно. Хотя, — она быстро подняла на Эйнара глаза, — если бы местные рыбаки были хоть чуточку честнее, ты бы все-таки хоть немного да удивился.

Эйнар настороженно повернул голову, прислушиваясь к девушке левым ухом:

— Что ты имеешь в виду?

— Да так, ничего, Эйнар, — кокетливо пожала худенькими плечами Смерть. — Ничего.

— Колись.

Девушка сложила перед грудью ладошки лодочкой. Вокруг ее волос заклубилась легкая серая дымка, соткавшись в покрывший ее голову капюшон. Смерть подняла к небу грустные глаза и печально вздохнула — ни дать, ни взять скромная, смиренная юная монашка из далекого стор-йордского монастыря, где исповедуют очень странную и откровенно неинтересную веру, придуманную настолько бедными людьми, что фантазии им хватило всего на одного бога.

— Ты же знаешь, Эйнар, мне нельзя рассказывать смертным их судьбу, — подрагивающим от раскаяния голосом призналась Смерть.

— Между прочим, я, вообще-то, житель Хаттфъяля, — возмущенно заметил Сын Войны.

— Но ты и смертный тоже в равной степени, — нравоучительно возразила Смерть. — Поэтому нельзя. Это нарушит естественный порядок вещей.

— Ну да, — пренебрежительно фыркнул Эйнар. — То-то, когда я бывал в Медовом Зале, Судьба постоянно трезвонила мне о моей судьбе.

— На то она и Судьба, — виновато развела руками девушка. — А мне запрещено. Таковы правила, извини.

— Ну, — Эйнар шумно втянул сквозь зубы воздух, почесывая затылок, — раз такие правила, я пошел.

Он шагнул к Смерти, обнял ее за плечи, привлек к себе и поцеловал в щеку. Белую и гладкую, как мрамор, и холодную, как… Нет, это не был промозглый холод сырой могилы или леденящая стужа вечного забвения. Это была обычная холодная девичья щечка, довольно долго находившаяся на свежем симскарском воздухе.

Смерть, явно смущенная и растерянная, хлопнула глазами.

— Куда? — спросила она.

— Подальше от тебя, — простодушно признался Эйнар.

— Это же бессмысленно, — еще больше растерялась Смерть, хлопая глазами на удаляющуюся широкую спину. — Я же всегда рядом!

— Ну, — кивнул Сын Войны, не оборачиваясь, — попытаться-то стоит.

***

Корчма Рыбачьей Отмели, по мнению Эйнара, оказалась достаточно далеким от персонифицированной сестрицы местом. Внутри царил полумрак, разбавленный симскарским светом, проникающим внутрь сквозь маленькие оконца. Пахло уютом. Это довольно сложное, с трудом поддающееся описанию сочетание самых разных ароматов, уникальных для каждого отдельно взятого места. В корчме Рыбачьей Отмели пахло свежей выпечкой, еловым лапником, сосновой смолой, сырой рыбой, землей, морской солью и овцами. Но главное, в корчме было тихо и умиротворяюще спокойно. На лавке у стены дремал кот, лениво свесив переднюю лапу и длинный хвост. Мерцали угли в плите, на которой томился котелок, судя по запаху, с чем-то не самым удобоваримым. Хозяйка флегматично мела пол. Хозяина видно не было. Эйнар вообще не видел его со вчерашнего вечера. Он смутно припоминал, что хозяин — маленький, плешивый человечек с мордочкой хитрого грызуна — как сквозь землю провалился сразу после того, как Сын Войны перевернул пару столов и принялся размахивать скамейкой, обгладывая бараний окорок. Или все же скамейку? Он точно не помнил. Как и причин, которые вынудили его поступить таким образом. У Эйнара была скверная память на вчерашнее, но он видел в этом только положительную сторону: когда наутро рассказывают о хмельных приключениях, слушаешь как будто бы о пьяных выходках совершенно другого, незнакомого человека; можно даже посмеяться вместе со всеми или возмутиться, нравоучительно заключив: «А все потому, что пить надо умеючи и меру знать», или клятвенно заверить, что уж ты-то точно никогда бы в жизни такое не устроил. На резонное напоминание, что именно ты такое и устроил, всегда можно многозначительно пожать плечами и ответить, мол, я не виноват, это все вот он, козел старый, Друкнадюром звать. Кто сказал, богохульство и оскорбление? Каких еще таких верующих чувств? Так если он козел, вон и рога, и копыта имеются, где тут оскорбление? Ну, видите? Нет? А я вижу. Кто из нас полубог, я или вы? Я-то родича всегда увижу и признаю, даже если он козел.

За столом возле окна мирно дремал, припав к прокопченным бревнам стены, единственный гость. Лежащие на столе перед ним кантеле недвусмысленно намекали на род его деятельности. У Эйнара самопроизвольно зашевелились усы и встопорщилась борода, а кулаки сжались ровно настолько, сколько требуется, чтобы сдавить певуну хилую шею и затолкать обратно в глотку слова его дурацкой песенки. Впрочем, Эйнар ненавидел не всех скальдов подряд. Например, к мертвым скальдам он относился с уважением и даже любил их (если, конечно, мертвому скальду не приспичит драугом стать). К скальдам с кляпом во рту он относился сносно и согласился бы вместе выпить. Но больше всего Эйнар уважал спящих скальдов и считал своим священным долгом оберегать их чуткий сон. Ведь если он проснется, то неминуемо перейдет в разряд скальдов пищащих, бренчащих и звенящих, а таких Эйнар ненавидел всей душой.

Сын Войны осторожно прикрыл за собой дверь и на цыпочках покрался вглубь корчмы, успев сделать ровно один шаг, прежде чем ударился лбом о балку перекладины. Гулко загудело. Эйнар молниеносным движением схватил вибрирующий брус, зажал его, прикладывая палец к губам и с тревогой косясь на скальда. Скальд засопел сквозь сон, поворочался, устраиваясь на стене поудобнее, но не проснулся. Эйнар успокоился, облегченно выдохнул, заботливо, виновато похлопал брус ладонью, нагнулся, проходя опасный участок, и встретился с взглядом приветливо улыбающейся, не размыкая губ, хозяйки. Это была полная женщина того возраста, когда юношеская свежесть и нежность позади, а до старости еще очень далеко, но первые морщины уже нахально заявляют свои права на лицо и шею, с ранней проседью в густых, светло-русых волосах, уложенных подобающим замужней образом. Хозяйка молча, с пониманием кивнула, приставила к стене метлу и очень тихо, удивительно легко для своей полноты, грациозно и неспешно скрылась в кухне, плавно качая бедрами. Эйнар задумчиво поскреб затылок, хмуря брови. Хозяйка откровенно волновала его. Было нечто крайне притягательное и загадочное в ее флегматичности, неторопливости и невозмутимом спокойствии. Как он смутно припоминал со вчерашнего вчера, эта женщина, двигающаяся с некоторой ленцой, словно пытаясь побороть вязкую сонливость, каким-то волшебным образом всегда оказывалась рядом еще до того, как успеешь подумать, что кружка опустела и неплохо бы попросить доливки. И всегда с новой кружкой, щедро наполненной до краев. А еще Эйнар не слышал, чтобы она хоть раз произнесла хотя бы слово. Даже когда все вокруг почему-то ни с того, ни с сего принялись орать, хозяйка прислонилась к перегородке, отделяющей кухню от залы, скрестила пухлые руки на пышной груди и просто молча смотрела, широко, загадочно улыбаясь, не размыкая привлекательных губ. А все постепенно замолкали и рассаживались по своим местам. Даже он вроде бы сел. А может, третий бочонок плохо подействовал на ноги?

Эйнар рассеянно махнул рукой и, стараясь не шуметь, грозя посмевшим скрипнуть половицам, прошел к свободному месту подальше от скальда, ужом просочился между столом и придвинутой к нему лавкой, сел, почти не сдвинув ее. Искоса глянул на спящего певуна и уже облегченно вздохнул, радуясь, что все обошлось, как вздрогнул от прозвучавшего неожиданно резко и громко голоса за спиной:

— А, я поняла. Это такой оборот речи? Или одна из твоих шуток? Знаешь, Эйнар, я так и не научилась их понимать.