Чтение онлайн

Считаю себя обязанным как можно ярче подчеркнуть красоты и совершенства моих писаний, — ведь теперь в большом обычае у излюбленнейших и виднейших писателей нашего утонченного и просвещенного века смягчать дурное расположение придирчивого читателя и приходить на помощь читателю благосклонному. К тому же в последнее время было выпущено несколько произведений, в стихах и в прозе, в которых — ставлю тысячу против одного — никто не обнаружил бы ни малейших следов возвышенногои прекрасного, если бы авторы, движимые любовью и участием к публике, не дали нам обстоятельных указаний на этот счет. Касаясь себя самого, не могу не признать, что все только что сказанное мной удобнее было бы поместить в предисловии, тем более что этого требует и мода, которая обыкновенно направляет такие вещи туда. Но разрешите мне воспользоваться почетной привилегией выступать на литературное поприще последним. На правах самого свежеиспеченного современного писателяя притязаю на деспотическую власть над всеми писателями, выступавшими до меня, и решительно протестую против пагубного обычая обращать предисловие в менюкниги. Мне всегда казалось, что содержатели балаганови всякого рода фокусникисовершают большую оплошность, прибивая над входом большую вывеску с натуральным изображением совершаемых ими чудес и широковещательной надписью; благодаря этому обычаю у меня уцелело немало трехпенсовых монет, так как мое любопытство получало полное удовлетворение и я никогда не заходил внутрь, несмотря на настойчивые зазывания оратора, пускающего в ход самые испытанные фигуры риторики: Сударь, честное слово, мы сейчас начинаем!Именно такова судьба теперешних предисловий, посланий, предуведомлений, введений, пролегомен и обращений к читателю.Прием этот сначала действовал великолепно; наш великий Драйден широко им пользовался, с невероятным успехом. Он сам часто признавался мне по секрету, что мир никогда бы не догадался об его замечательном даровании, если бы он не твердил о нем в своих предисловиях так упорно, что нельзя было больше ни сомневаться в этом, ни забыть об этом. Может быть, он и прав; однако я очень боюсь, как бы его наставления не просветили читателей в некоторых отношениях больше, чем он сам того желал: больно смотреть, с каким ленивым пренебрежением множество зевающих читателей нашего времени перелистывает сейчас сорок или пятьдесят страниц (средняя длина предисловийи посвящений современныхписателей), точно они написаны по-латыни.Впрочем, с другой стороны, невозможно отрицать, что весьма многие не читают ничего другого: это самый верный путь сделаться критиком или остроумным человеком. Мне кажется, что на эти две группы можно разбить всех вообще современных читателей. Сам я, должен признаться, принадлежу к первой группе — не читаю предисловий; поэтому, разделяя свойственную нашим современникамнаклонность распространяться о красотах собственного творчества и щеголять самыми удачными его частями, я счел более подходящим сделать это в самом произведении, тем более что, как всякий понимает, это сильно увеличивает толщину книги, — обстоятельство, которым ни в коем случае не должен пренебрегать опытный писатель.

Это длинное непрошеное отступление и огульное незаслуженное осуждение,а также усердное и искусное выставление напоказ моих собственных совершенств и чужих недостатков, с полным беспристрастием и к себе и к другим, есть лишь моя почтительная дань принятому у наших новейших писателей обычаю. Исполнив свой долг, возобновляю прерванный рассказ, к великому удовлетворению и читателя и автора.

Раздел VI

Сказка бочки

Мы покинули господина Петратотчас после его открытого разрыва с братьями. Оба они навсегда были изгнаны из его дома и пущены по свету сиротами беспризорными. Печальные обстоятельства эти делают их подходящим предметом для сострадательного пера; сцены бедствий всегда дают богатый материал для всевозможных приключений. Тут-то и сказывается разница между поведением великодушного писателя и обыкновенного друга. Последний крепко привязан к вам во времена благоденствия, но, как только счастье вам изменило, вдруг мгновенно поворачивается к вам спиной. Великодушный писатель, наоборот, отыскивает своего героя в навозной куче, извлекает оттуда, после ряда перипетий возводит на трон и потом скрывается, не дожидаясь благодарности за свои труды. Так и я поселил господина Петрав великолепном доме, пожаловал его титулом и дал денег вволю. Теперь я на время его покину и, движимый чувством милосердия, поспешу на помощь к его братьям, попавшим в беду. Но я ни на минуту не буду забывать об обязанностях историка, следующего по пятам за правдой, что бы ни случилось и куда бы она ни завела меня.

Изгнанники, тесно связанные несчастьем и общей участью, поселились вместе и стали на досуге размышлять о бесчисленных невзгодах и неприятностях своей прошлой жизни. Не сразу могли они сообразить, какой проступок навлек на них все эти бедствия. Наконец, поломав голову, вспомнили о копии отцовского завещания, которую им посчастливилось раздобыть. Тотчас же они достали ее и твердо порешили между собой исправить все допущенные ошибки и принять в будущем все меры к строжайшему исполнению отцовских предписаний. Большая часть завещания (читатель, наверное, еще не забыл этого) состояла из ряда замечательных правил, как следует носить кафтаны. Прочтя завещание и тщательно сравнив, пункт за пунктом, наставления с практикой, братья были поражены: чудовищные очевидные нарушения открывались на каждом шагу. Тогда они решили немедленно приступить к переделке кафтанов по указаниям отца.

Здесь уместно остановить нетерпеливого читателя, которому всегда хочется поскорее узнать, чем кончилось приключение, прежде чем мы, писатели, подготовили его должным образом к развязке. Надо заметить, что братья начали к этому времени различаться особыми именами. Один пожелал называться Мартином [312]а другой выбрал себе имя Джек [313]. Под тиранической властью брата Петраоба они жили в большой дружбе и согласии, как и свойственно товарищам по несчастью. В несчастье, как и в темноте, все цвета кажутся одинаковыми. Но едва братья стали жить самостоятельно и поступать по своей воле, как тотчас обнаружилось резкое различие их характеров. Теперешнее положение дел скоро дало им случай убедиться в этом.

Но здесь строгий читатель может справедливо упрекнуть меня в короткой памяти — недостатке, которому необходимо подвержены все современныеписатели. Ведь память— способность души направляться на прошлое; следовательно, в наш славный век она вовсе не нужна ученым, которые имеют дело только с вымысломи высасывают все из пальца или, самое большее, оплодотворяют свои мысли столкновением друг с другом. Вследствие этого мы считаем вполне справедливым смотреть на свою большую забывчивость как на неопровержимое доказательство большого ума. Если бы я был человеком методичным, мне следовало бы уже на пятьдесят страниц раньше сообщить читателю о прихоти господина Петранацеплять на кафтан всевозможные модные украшения — он и братьев убедил следовать своему примеру; при этом украшения, вышедшие из моды, никогда не снимались, так что в заключение получился самый шутовской наряд, какой только можно представить. Украшения были налеплены так густо, что ко времени разрыва между братьями не было видно ни одной нитки наследственных кафтанов, сверху донизу увешанных галунами, лентами, бахромой, кружевами и шнурками(я имею в виду только шнурки с серебряными наконечниками [314], потому что остальные мало-помалу оборвались). Это существенное обстоятельство, о котором я забыл упомянуть в свое время, к счастью, пришлось здесь весьма к месту, потому что два брата как раз собрались реформировать свою одежду по отцовским предписаниям, приведя ее в первоначальный вид.

Братья дружно принялись за это великое дело, поглядывая то на свои кафтаны, то на завещание. Мартинпервый приложил руку; в один прием сорвал он целую горсть шнурков, после чего та же участь постигла сотню ярдов бахромы. Но после этих энергичных движений он приостановился. Он прекрасно понимал, что ему предстоит немало потрудиться. Однако, когда первый порыв прошел, его рвение начало остывать, и он решил в дальнейшем действовать осмотрительнее; и был прав, так как чуть не продырявил кафтан, срывая шнурки с серебряными наконечниками(как уже было отмечено выше), которые добросовестный портной пришил двойным швом, чтобы они не отвалились. Поэтому, решив убрать с кафтана кучу золотых галунов, он стал их осторожно отпарывать, тщательно выдергивая из сукна все торчавшие нитки, что потребовало немало времени. Потом Мартинвзялся [315]за вышитые индийскиефигурки мужчин, женщин и детей; по отношению к этим фигуркам, как уже известно читателю, отцовское завещание высказывалось необыкновенно ясно и сурово; поэтому он с большой ловкостью и тщательностью их выпорол или сделал неузнаваемыми. Что касается остальных украшений, то в тех случаях, когда видно было, что они пришиты слишком прочно и сорвать их невозможно, не повреждая сукна, или когда они прикрывали дыры в кафтане, получившиеся от постоянной возни с ним портных, Мартинблагоразумно оставлял их в покое, решив ни в коем случае не допускать порчи кафтана; по его мнению, это больше всего соответствовало духу и смыслу отцовского завещания.Вот самые точные, какие мне удалось собрать, сведения о поведении Мартинаво время этого великого переворота.

Но братец его Джек, необыкновенные приключения которого займут большую часть остающихся страниц этой книги, подошел к делу с другими мыслями и совершенно иными чувствами. Память об оскорблениях, нанесенных господином Петром, наполняла Джеканенавистью и злобой, которые влияли на него гораздо больше, чем уважение к отцовским приказаниям, которые имели для него в лучшем случае второстепенное и подчиненное значение. Для смеси обуревавших его чувств Джекпридумал весьма подходящее название: стал величать ее рвением, — пожалуй, самое выразительное слово, какое когда-либо создавал язык. Думаю, что я исчерпывающе доказал это в своем великолепном аналитическомрассуждении, где мной дан истори-тео-физи-логическийразбор [316] рвенияи показано, как оно сначала из понятияпреврати-лось в словои как потом в одно жаркое лето созрело в весьма осязательную сущность. Произведение это составляет три больших фолианта, и в самом непродолжительном времени я собираюсь выпустить его по подписке [317], как принято в новейшеевремя, в твердой надежде, что благородное английское дворянство, уже вошедшее во вкус моего творчества, окажет мне всяческую поддержку.

Итак, брат Джек, переполненный до краев этим чудесным рвением, с негодованием размышлял о тирании Петра;флегматичность Мартинасовсем взбесила его, и свои решения он начал с отборной брани: Как! Мошенник запирал от нас вино, выгнал вон наших жен, обирал нас, навязывал нам дрянные хлебные корки под видом баранины, вытолкал нас в шею, и мы должны одеваться по модам такой сволочи! Все вокруг кричат, что это негодяй и мерзавец!Разъярившись и воспламенившись до самой последней степени, — самое подходящее настроение, чтоб приступить к реформации, — он тотчас же принялся за работу и в три минуты успел натворить больше, чем Мартинза много часов. Ибо надо вам знать, любезный читатель, что ничем нельзя так разодолжить рвения, как давши ему что-нибудь рвать;и Джек,без памяти любивший это свое качество, обрадовался удобному случаю дать ему полную волю. Неудивительно, что, отхватывая чересчур торопливо кусок золотого галуна,он разорвал весь свой кафтансверху донизу, и так как не отличался большим искусством по части штопания,то мог только заметать прореху бечевкойи рогожной иглой. Но еще гораздо хуже вышло (не могу рассказывать об этом без слез), когда он перешел к вышивкам.Парень от природы неуклюжий и нрава нетерпеливого, как взглянул Джекна миллионы стежков, распутывание которых требовало ловкой руки и хладнокровия, сразу в бешенстве оторвал целый кусок, вместе с сукном, и швырнул его на улицу в сточную канаву [318], завопив: Милый брат Мартин, ради бога делай, как я: снимай, рви, тащи, кромсай, сдирай всю эту гадость, чтобы у нас было как можно меньше сходства с треклятым Петром! За сто фунтов не стану я носить ни одной вещицы, которая мооюет внушить соседям подозрение, что я в родстве с таким негодяем!Однако Мартинбыл тогда в самом спокойном и благодушном настроении и стал упрашивать брата из любви к нему не портить кафтана, потому что другого такого ему никогда не достать. Он указал Джекуна то, что в своих поступках им следует руководиться не злобой на Петра,но предписаниями отцовского завещания.Не нужно забывать, что Петрвсе же их брат, несмотря на все его обиды и несправедливости; поэтому они должны всячески остерегаться брать мерилом добра и зла только противоположность ему во всех отношениях. Правда, завещаниеих доброго батюшки отличается большой точностью во всем, что касается ношения кафтанов,но не менее строго предписывает оно братьям блюсти между собою дружбу, согласие и любовь. Следовательно, если вообще позволительно какое-либо нарушение отцовской воли, то, конечно, скорее в сторону укрепления согласия, чем усугубления вражды.

Мартинсобирался продолжать и дальше с такой же рассудительностью и, несомненно, оставил бы нам великолепное поучение, весьма способное содействовать душевному и телесному покоюмоего читателя (истинной цели этики), но тут терпение Джекалопнуло. И как в схоластических диспутах ничто так не раздражает желчь защищающеготезис, как напускное педантическое спокойствие оппонента,— диспутанты по большей части похожи на две неодинаково нагруженные чашки весов, где тяжестьодной увеличивает легкостьдругой и подбрасывает ее вверх, пока она не стукнется о коромысло, — так и здесь вескиедоводы Мартиналишь увеличивали легкомыслие Джека, заставляя его выходить из себя и обрушиваться на сдержанность брата. Словом, невозмутимость Мартинаприводила Джека в бешенство. Больше всего раздражало его то, что кафтан брата был аккуратно приведен в состояние невинности, тогда как его собственный в одних местах был разорван в клочья, в других же, избежавших его свирепых когтей, украшения Петрасохранились в неприкосновенности, так что Джексмотрел пьяным франтом,потрепанным драчунами, или новым постояльцем Ньюгета,отказавшимся дать тюремщикам и товарищам на чай,или пойманным вором, отданным на милость лавочниц,или своднейв старой бархатной юбке, попавшей в цепкие руки толпы.Покрытый лоскутьями, галунам, и, прорехами и бахромой, несчастный Джекпохож был теперь на любого из этих типов или на всех их вместе. Он был бы очень доволен, если бы его кафтан находился в том же состоянии, что и кафтан Мартина, но еще с бесконечно большим удовольствием увидел бы он кафтан Мартинав таких же лохмотьях, как собственный. Но так как ни того, ни другого в действительности не было, то Джекрешил придать всему делу другой оборот, обратив печальную необходимость в высокую добродетель. И вот он пустил в ход все лисьидоводы [319], какие только мог придумать, чтоб, по его выражению, образумить Мартина,то есть убедить брата обкорнать свой кафтан и разорвать его в клочки. Увы, все красноречие Джекапропало даром!Что ему, бедняге, оставалось делать, как не обрушиться на брата с потоками ругани, задыхаясь от, раздражения, злобы и желания перечить ему? Короче говоря, с этих пор загорелась между братьями смертельная вражда. Джекнемедленно переселился на новую квартиру, и через несколько дней пронесся упорный слух, что он совсем спятил. Вскоре он стал показываться на улице, подтвердив слух самыми дикими причудами, какие когда-либо рождались в больном мозгу.

С этих пор уличные мальчишки стали давать ему разные прозвища. Его обзывали то Джеком Лысым [320], то Джеком с фонарем [321], то Голландцем Джеком [322] [323], то Французом Гугом [324], то Нищим Томом [325] [326], то Шумным Северным Джеком [327] [328]. Под одним из этих прозвищ, или под некоторыми, или под всеми (предоставляю решать ученому читателю) он положил начало самой прославленной и самой эпидемической секте эолистов [329], которые чтут память знаменитого Джекакак своего главы и основателя. Теперь я собираюсь осчастливить мир подробным повествованием об их происхождении и учении.