Чтение онлайн

Один могущественный государь [371]собрал большую армию, наполнил сундуки несметными сокровищами, снарядил непобедимый флот, ни словом не обмолвившись о своих намерениях ни первым своим министрам, ни самым близким фаворитам. Весь мир пришел в беспокойство: соседние венценосцы с трепетом ждали, в какую сторону разразится гроза; мелкие политиканы строили глубокомысленные предположения. Одни думали, что он составил план вселенской монархии; другие, после долгих размышлений, заключили, что дело идет о низложении папыи введении реформатскойрелигии, которую этот государь сам раньше исповедовал. Третьи, еще более проницательные, посылали его в Азию— сокрушить туроки отвоевать Палестину.В разгаре всех этих планов и приготовлений один государственный хирург [372], определив по симптомам природу болезни, попытался ее вылечить: одним ударом произвел операцию, вскрыл опухоль и выпустил пары; после этого ничто не препятствовало полному выздоровлению государя, если бы по несчастной случайности он не умер во время операции. Читатель, наверное, сгорает от любопытства узнать, откуда же поднялись эти пары,так долго державшие мир в напряженном ожидании? Какое тайное колесо, какая скрытая пружина могли пустить в ход такую удивительную машину? Впоследствии обнаружилось, что весь этот сложный аппарат управлялся одной находившейся вдали женщиной [373],глаза которой вызвали у бедного государя известного рода опухоль; не дожидаясь, пока нарыв прорвет, женщина эта скрылась во вражескую страну. Что было делать несчастному в столь щекотливых обстоятельствах? Напрасно прибегал он к рекомендованному поэтом испытанному лекарству: corpora quaeque [374]ибо

Idque petit corpus mens unde est saucia amore;

Unde feritur, eo tendit, gestitque coire [375] [376].

Все успокоительные средства оказались безрезультатными; накопившееся семябурлило и пылало; разгорелось, обратилось в желчь, поднялось по спинному каналу и бросилось в мозг. Та самая причина, под влиянием которой буянбьет окна у обманувшей его потаскушки, естественно побуждает могущественного государя собирать огромные армии и думать лишь об осадах, сражениях и победах.

— teterrima belli

Causa [377].

Другой пример [378] [379]нашел я у одного очень древнего писателя. Некий могущественный король в течение свыше тридцати лет забавлялся тем, что брал и терял города; разбивал неприятельские армии и сам бывал бит; выгонял государей из их владений; пугал детей, так что те роняли из рук куски хлеба; жег, опустошал, грабил, устраивал драгонады, избивал подданных и чужеземцев, друзей и врагов, мужчин и женщин. Говорят, философы всех стран долго ломали голову, какими физическими, моральными и политическими причинами следует объяснить возникновение столь странного феномена.Наконец, парили дух,оживлявший мозг героя, в своем непрестанном круговращении забрался в ту область человеческого тела, что так славится производством так называемой zibeta occidentalis [380] [381], и сгустился там в опухоль, вследствие чего народы получили на некоторое время передышку. Вот какое важное значение имеет место, где собираются упомянутые пары; — и сколь несущественно, откуда они происходят, те самые пары, которые при движении кверху завоевывают государства, опускаясь к заднему проходу,разрешаются фистулой [382].

Рассмотрим теперь великих создателей новых философских систем и будем искать, пока не найдем, из какого душевного свойства рождается у смертного наклонность с таким горячим рвением предлагать новые системы относительно вещей, которые по общему признанию непознаваемы; из какого семени вырастает названная наклонность и какому свойству человеческой природы эти великие новаторы обязаны многочисленностью своих учеников. Ведь несомненно, что виднейшие из них, как в древности,так и в новоевремя, большей частью принимались их противниками, да, пожалуй, и всеми, исключая своих приверженцев, за людей свихнувшихся, находящихся не в своем уме, поскольку в повседневных своих речах и поступках они совсем не считались с пошлыми предписаниями непросвещенногоразума и во всем похожи были на теперешних общепризнанных последователей своих из Академии нового Бедлама(заслуги и принципы которых будут разобраны мной в своем месте). Такими были Эпикур, Диоген, Аполлоний [383], Лукреций, Парацельс, Декарти другие; если бы они сейчас были на свете, то оказались бы крепко связанными, разлученными со своими последователями и подверглись бы в наш неразборчивый век явной опасности кровопускания, плетей, цепей, темниц и соломенной подстилки.В самом деле, может ли человек в здравом уме и твердой памяти когда-нибудь забрать себе в голову, будто он в силах перекроить понятия всего человечества по длине, ширине и высоте своих собственных? Между тем таково именно скромное и почтительное притязание всех новаторов в царстве разума. Эпикур робко надеялся, что после непрестанных столкновений остроконечного и гладкого, легкого и тяжелого, круглого и угловатого всечеловеческие мнения рано или поздно объединятся, благодаря еле заметным clinamina [384], в понятия атомови пустоты,как эти последние объединились при возникновении всех вещей. Картезий [385]рассчитывал дожить до той поры, когда мнения всех философов, подобно звездам меньшей величины в его фантастическойсистеме, будут подхвачены и вовлечены в выдуманный им вихрь. И вот желал бы я знать, как можно объяснить подобные фантазии некоторых людей без помощи моего феномена паров,поднимающихся от низших способностей, застилающих мозг и выделяющихся оттуда в виде теорий, для которых бедность нашего родного языка не придумала еще иных названий, кроме безумияили умопомешательства?Выскажем теперь свое предположение, каким образом случается, что ни один из этих изобретателей новых систем не терпел недостатка в беззаветно преданных учениках. Причину этого, мне кажется, открыть не трудно: в гармонии человеческого рассудка есть некая особая струна,которая бывает настроена у многих индивидов совершенно одинаково. Подтяните ее поискуснее и тихонько ударьте по ней; если по счастливой случайности вы находитесь в это время среди созвучных вам людей, тотчас же, в силу тайной неодолимой симпатии, они вам откликнутся. Этим одним обстоятельством и объясняется все искусство или вся удача в данном деле; ибо если вам случится коснуться своей струны в присутствии людей, настроенных выше или ниже вашего тона, то они не только не согласятся с вашим учением, но крепко вас свяжут, назовут сумасшедшим и посадят на хлеб и воду. Таким образом, задача весьма деликатная применять этот благородный талант с разбором: вовремя и в должной обстановке. Цицероночень хорошо это понимал, когда писал одному другу в Англию,предостерегая его, между прочим, против плутней наших возниц (которые, по-видимому, в то время были такими же отъявленными мошенниками, как и сейчас), следующие замечательные слова: Est quod gaudeas te in ista loca venisse, ubi aliquid sapere viderere [386] [387]. Ибо, говоря начистоту, мы совершаем фатальный промах, неудачно выбирая себе компанию, в которой слывем дураками,тогда как в другой компании могли бы стяжать репутацию философов.Я очень просил бы некоторых добрых моих знакомыххорошенько это запомнить как весьма своевременное предупреждение.

Такую роковую ошибку действительно совершил мой достойнейший и остроумнейший друг, мистер Уоттон— человек, как бы предназначенный для великих замыслов и великих дел, если судить по его идеями его внешности.Право, никто еще не выступал на общественном поприще с более подходящими для проповедника новой религии телесными и душевными качествами. О, если бы его счастливые дарования, так неудачно примененные к суетной философии, направились по более подходящим для них путям грези видений,на которых открывается такой широкий простор для судорожных корчдуши и лица! Никогда бы низкий и падкий на клевету свет не посмел сказать, что с ним творится неладное, что ум его помутился; а теперь даже его неблагодарные братья, поклонники современности,шепчутся о постигшей его беде так громко, что слова их доносятся до чердака, на котором я пишу эти строки.

Наконец, кому угодно будет заглянуть в источники исступления,откуда во все века непрестанно лились такие изобильные струи, тот обнаружит, что родник так же мутени грязен,как и поток. Этот отстой паров,который свет называет бешенством,действует так сильно, что без его помощи мир не только лишился бы двух великих благодеяний: философских системи насильственных захватов,но все человечество обречено было бы несчастной участи иметь одну и ту же веру относительно вещей, недоступных нашему восприятию. После того как мной был выставлен постулат,что происхождение паров не имеет существенного значения, а важно лишь, какие уголкирассудка они поражают и заволакивают или какова природамозга, к которому они поднимаются, перехожу теперь к чрезвычайно деликатному и тонкому пункту, — хочу обстоятельно показать взыскательному и любопытному читателю, каким образом одни и те же парымогут производить столь разнообразные действия в различных мозгах и создавать такие индивидуальности, как Александра Великого, Иоанна Лейденскогои господина Декарта.Это самое абстрактное рассуждение, в какое я когда-либо пускался, и требует величайшего напряжения умственных способностей; поэтому я прошу читателя уделить мне все свое внимание: ведь я собираюсь распутать очень туго затянутый узел.

В человеческой природе содержится некоторый [388]. Hic multa.. desiderantur [389]. Вот, по-моему, самое ясное решение этого вопроса.

Выпутавшись с таким трудом из этого лабиринта, читатель, я уверен, согласится со следующим моим заключением: если современные мыслители считают безумиемпотрясение или помрачение мозга под действием некоторых паров, поднимающихся от низших способностей, в таком случае это безумиепородило все великие перевороты в государственном строе, философии и религии.В самом деле, в своем естественном положении и спокойном состоянии мозг располагает своего владельца проводить жизнь в установленных формах, нисколько не помышляя о подчинении масс своей власти,своим мнениями своим химерам;и чем больше человек лепит свой ум в соответствии с выработанными людьми понятиями, тем менее у него склонности вербовать приверженцев своих собственных теорий, ибо это открывает ему глаза на ограниченность его сил и убеждает в тупом невежестве толпы. Но если у кого-нибудь фантазия оседлаларазум, если воображение вступило в драку с внешними чувствами, а бедный здравый смысл выставлен за двери, то такой фантазер сам делается своим первым прозелитом; а когда это совершилось, то уже нетрудно привлечь других, ибо извнедействует не менее могущественная иллюзия, чем изнутри.Ведь гнусавая пророческая речь и химерические видения являются для уха и для глаза тем же, чем щекотка для осязания. Больше всего ценим мы в жизни те удовольствия и развлечения, которые морочати обманываютнаши чувства. В самом деле, если мы разберем, что обыкновенно понимается под счастьемкак в отношении ума, так и в отношении чувств, то найдем, что все его свойства и признаки можно охватить следующим коротеньким определением: быть счастливым значит вечно находиться в состоянии человека, ловко околпаченного.Так, во-первых, что касается ума, то всякому очевидны огромные преимущества вымысла над правдой. Нам не нужно далеко ходить за объяснениями: ведь воображение может создавать такие роскошные зрелища и производить такие удивительные перевороты, каких никогда не осуществить самому счастливому стечению естественных обстоятельств. И людей нельзя слишком порицать за подобный выбор, если принять во внимание, что спор тут идет лишь между воспоминаниеми выдумкой;поэтому вопрос ставится только так: нельзя ли считать то, что находится в нашем воображении,таким же реально существующим,как и то, что запечатлено в нашей памяти?Мы с полным правом можем ответить утвердительно, к великому преимуществу воображения, поскольку оно признается как бы маткойвещей, тогда как память есть не более чем их могила.Далее, если мы исследуем, насколько правильно наше определение счастья по отношению к чувствам, то оно окажется удивительно подходящим. Какими тусклыми и пресными кажутся нам предметы, если их не облекает наряд иллюзии!Как неказисто все, что мы видим в зеркале природы! Так что, если не прибегать к помощи искусственных средств, вроде фальшивого освещения, отраженных лучей, лака и мишуры, то все радости и развлечения смертных станут крайне однообразными. Если бы свет серьезно поразмыслил над этим, — хотя у меня есть основание думать, что он едва ли это сделает, — он перестал бы считать проявлением высочайшей мудрости искусство вскрывать недостатки и выставлять напоказ слабости — занятие, по-моему, ни дать ни взять такое же, как срывание маски,что всегда считалось неприличным — и в обществеи на маскарадах.

Поскольку легковерие является более спокойным душевным состоянием, чем любопытство, постольку мудрость, вращающаяся на поверхности, предпочтительнее мнимой философии, которая проникает в глубину вещей и возвращается с важным открытием, что ничего путного там нет. Два чувства, к которым прежде всего обращаются предметы, суть зрение и осязание. Чувства эти никогда не идут дальше цвета, формы, величины и других качеств, помещенных природой или искусством на поверхности тел; потом является разум — с инструментами для разрезывания, вскрытия, прокалывания, раздробления — и услужливо предлагает доказать, что вещи внутри совсем не такие, как снаружи. Все это я считаю последней степенью извращения природы, один из вечных законов которой предписывает носить наилучшие украшения сверху. Вот почему, чтобы избавить на будущее время людей от всей этой разорительной анатомии, считаю своим долгом уведомить читателя, что в подобных своих выводах разум совершенно прав и что у большинства телесных сущностей, попадавшихся мне под руку, наружностьнесравненно привлекательнее того, что у них внутри.Несколько недавних наблюдений еще больше укрепили меня в этом убеждении. На прошлой неделе я видел женщину с содранной кожей, и вы не можете себе представить, до какой степени ее наружность от этого проиграла. Вчера я распорядился, чтобы в моем присутствии обнажили труп одного франта,и был крайне удивлен, убедившись, сколько недостатков, о коих я и не подозревал, скрывается под богатым и нарядным костюмом. Потом я велел вскрыть его мозг, сердцеи селезенкуи с каждой операцией убеждался, что по мере углубления внутрь недостатки все больше умножаются как по числу, так и по величине; отсюда я сделал справедливое умозаключение, что тот философ или прожектёр, которому удастся открыть способ запаивать и замазывать трещины и изъяны природы, окажет человечеству гораздо большую услугу и научит нас более полезному искусству, чем так высоко ценимое в настоящее время искусство вскрывать эти изъяны и выставлять их напоказ. (Есть же такие люди, которые считают анатомиюконечной целью медицины!) Поэтому человек, поставленный судьбою и обстоятельствами в благоприятное положение для того, чтобы наслаждаться плодами этого благородного искусства; человек, способный вместе с Эпикуром довольствоваться представлениями,основанными на отражениях и образах, идущих от поверхностивещей к нашим чувствам, — такой человек подобен истинному мудрецу, снимающему с природы сливки, предоставляя философии и разуму лакать жидкое пойло. Это и есть высший предел утонченного блаженства, называемый состоянием человека ловко околпаченного;благостно-спокойное состояние дурака среди плутов.

Но вернемся к безумию.Соответственно развитой мною выше системе, ясно, что каждый его вид проистекает от избытка паров.И если некоторые роды бешенстваудваивают силу мышц, то есть и другие виды,повышающие энергию, деятельность и живость мозга. Обыкновенно эти деятельные духи, завладев мозгом, уподобляются тем, что водятся в других обширных и пустых жилищах: от нечего делать они либо исчезают, унося с собой часть дома, а если остаются — то разбирают его целиком и по кускам вышвыривают в окна. Это мистическое подобие двух главных ветвей безумия,которое иные философы, не вникнув в дело так глубоко, как я, ошибочно объясняют двумя разными причинами, слишком поспешно приписывая первую ветвь недостатку, а вторую — избытку.

Из приведенных мной соображений, мне кажется, ясно вытекает, что все искусство и ловкость состоит главным образом в том, чтобы найти применение избытку паров,осмотрительно выбрав для этого подходящий момент; при этих условиях они, несомненно, принесут обществу всестороннюю и капитальную пользу. Так один человек, прыгнувший в пропасть, в подходящий для этого момент, становится героем и объявляется спасителем отечества, а другой, совершивший такой же прыжок не вовремя, клеймится безумцем,и это клеймо навсегда остается на его памяти. Таково топкое различие между гибелью Курция [390],имя которого нас учат произносить с уважением и любовью, и Эмпедокла [391],которого мы поминаем с ненавистью и презрением. Точно так же обыкновенно считается, что старший Брут [392]только притворялся безумцеми сумасшедшимради общественного блага. В сущности, он страдал не чем иным, как избытком все тех же паров,которые долгое время использовал не по назначению; римляненазывали это ingenium par negotiis [393], что (если перевести как можно точнее) означало род бешенства,попадающего в свою стихию, только когда вы обращаете его на государственные дела.

По всем этим и многим другим, столь же веским, но менее любопытным основаниям, я с удовольствием пользуюсь настоящим случаем, которого давно уже искал, чтобы сделать сэру Э_ _ду С_ру, сэру К_ _ _ру М_ _ву, сэру Дж_ну Б_зу, эсквайру Дж_ну Г_у [394]и другим патриотам одно весьма благородное предложение, именно: внести билль о назначении над Бедламоми соседними местами особых инспекторов, снабженных полномочиями требовать к себе лиц, бумагии протоколы,исследовать достоинства и способности всех питомцев и наставников этого учреждения и наблюдать с величайшей тщательностью за разными их наклонностями и поведением. Этим способом, после должного различения и целесообразного применения их дарований, могут быть созданы замечательные орудия для исполнения различных государственных должностей. гражданских и военных,для чего нужно только пользоваться скромно предлагаемыми мной методами. И я надеюсь, что благосклонный читатель отнесется сочувственно к усердным моим стараниям в этом важном деле, приняв во внимание всегдашнее мое уважение к почтенному бедламскому обществу, коего я одно время имел счастье состоять недостойным членом.