Чтение онлайн

Он первый открыл секрет составления снотворногосредства, вводимого через уши; [447]оно состояло из серы, галаадского бальзамаи небольшой дозы мази пилигримов.

Он носил на животе большой пластырь из прижигающихвеществ, жар которого вызывал у него стоны,как у знаменитой доски [448],когда к ней прикладывают раскаленное докрасна железо.

Остановившись на углу какой-нибудь улицы, он обращался к прохожим с такими просьбами: Достоуважаемый, сделайте одолжение, двиньте меня хорошенько в зубы [449]. Или: Почтеннейший, прошу вас, удостойте меня пинком в зад. — Сударыня, могу я попросить вас смазать меня в ухо вашей изящной ручкой? — Благородный капитан, ради создателя, огрейте меня вашей палкой по этим жалким плечам.Добившись при помощи столь настойчивых упрашиваний основательной трепки, он возвращался домой с припухшими боками и разогретым воображением, но очень довольный и напичканный устрашающими россказнями о том, как пострадал он за общее благо. — Взгляните на этот подтек,говорил он, обнажая плечи: уж и огрел меня сегодня, в семь часов утра, один проклятыйянычар, когда я, не щадя сил, отбивалсяот турецкого султана. Дорогие соседи, право, эта разбитая голова заслуживает пластыря; если бы бедный Джек жалел свою башку, ваши жены и кладовые давно бы уже стали добычейпапы и французского короля. Дорогиехристиане, великий могол был ужев Уайт-Чепеле [450], благодарите же мои несчастные бока, что он (помилуй нас боже) не слопал еще нас всех с женами и детьми!

В высшей степени замечательны были выражения взаимного отвращения между Джекоми братом его Петром,которое они всячески подчеркивали [451]. Петрсовершил в последнее время несколько мошенничеств,вследствие чего вынужден был прятаться и, опасаясь судебных приставов, редко отваживался выходить на улицу до наступления ночи. Братья жили в двух противоположных концах города, и если им случалось почему-либо выходить из дому, они выбирали для этого самое необычное время и направлялись самыми глухими закоулками, чтобы наверняка избежать встречи друг с другом. Но несмотря на все эти предосторожности, судьба постоянно сталкивала их. Причину этого понять не трудно. Причуды и сумасбродство обоих имели одну и ту же основу, так что мы можем уподобить их двум циркулям, раскрытым на одинаковый радиус: если укрепить такие циркули одной ножкой в том же центре и вращать в противоположные стороны, они непременно встретятся на какой-нибудь точке окружности. Вдобавок, на свою беду, Джекобладал поразительным внешним сходством со своим братом Петром.У братьев были не только одинаковый нрав и наклонности, они не различались между собой ни фигурой, ни ростом, ни наружностью. Так что судебный пристав то и дело хватал Джеказа шиворот, крича: ГосподинПетр, именем короля вы арестованы!Или же кто-нибудь из закадычных друзей Петрабросался к Джекус распростертыми объятиями: ДорогойПетр, я так рад тебя видеть, пришли мне, пожалуйста, своего превосходного средства от глистов.Можете себе представить, как обидно было Джекуполучить такую награду за долголетние труды и хлопоты; видеть, что результаты всех его стараний прямо противоположны единственной преследуемой им цели. Могло ли это обойтись без ужасающих последствий для его разума и сердца? За все платились жалкие остатки наследственного кафтана.Утреннее солнце, начиная свой дневной путь, всегда бывало свидетелем какой-нибудь новой его порчи. Призвав портного, Джеквелел ему так сузить воротник, что почти задыхался в нем, и глаза его лезли на лоб. Жалкие лохмотья кафтана он ежедневно тер по два часа о грубо оштукатуренную стену, чтобы удалить остатки галунови шитья,и делал это с таким неистовством, что похож был на языческого философа. Но, несмотря на все свои старания, никак не мог добиться желанной цели. Лохмотья всегда имеют какое-то забавное сходство с роскошью: в обоих есть что-то броское, так что издали, в темноте или при близорукости легко впасть в ошибку. Вот почему рубище Джекас первого взгляда казалось щегольским нарядом; это обстоятельство, в соединении с большим внешним сходством, губило все его планы обособиться от Петраи так усиливало родственные черты братьев, что даже ученики и последователи часто их смешивали. Desunt. nonnulla [452].

Старая славянскаяпословица правильно говорит, что с людьми обстоит так же, как с ослами: кто хочет крепко держать их, должен умело хватать их за уши.Все же, мне кажется, мы можем на основании долгого опыта утверждать, что

Effugiet tarnen haec sceleratus vincula Proteus [453] [454].

Поэтому, читая изречения наших предков, мы должны принимать во внимание, о каком времени и людях идет речь; в самом деле, из древнейших летописей мы узнаем, что ничто не подвергалось таким великим и частым изменениям, как человеческие уши.В прежние времена существовало любопытное изобретение, чтобы хватать и держать их; но, мне кажется, его следует причислить к так называемым artes perditae [455]. Да и могло ли быть иначе, если за последние столетия этот орган не только уменьшился до плачевных размеров, но и жалкие его остатки настолько выродились, что издеваются над самыми хитрыми нашими попытками схватитьих? Ведь если достаточно было рассечь ухоодного оленя [456], чтобы этот недостаток распространился на весь лес, то можно ли удивляться огромным последствиям обрезывания и увечья, которым так часто подвергались в последнее время ушиотцов наших и наши собственные? Правда, покуда наш остров находился под властью благодати [457], было затрачено много усилий на то, чтобы содействовать росту наших ушей. Крупные размеры этого органа рассматривались тогда не только как украшение внешнегочеловека, но и как символ благодати, осенившей человека внутреннего.Кроме того, натуралисты считают, что буйному росту органов верхнейобласти тела, как ушии нос,всегда соответствует буйный рост органов его нижнейобласти. Поэтому в те истинно благочестивые времена было принято, чтобы в каждом собрании одаренные в этом отношении самцыкак можно больше выставляли напоказ свои уши и прилегающие к ним части кожи, так как, по словам Гиппократа [458], если перерезать мужчине жилу за ухом, он делается скопцом [459]. И самкис неменьшим усердием созерцали эту выставку и поучались. При этом те из них, что уже были в деле,смотрели на самцов с большим вниманием, в надежде зачать, при помощи открывавшегося им зрелища, красивого ребенка. Другие, только еще добивавшиеся благосклонности,находили кругом богатый материал для выбора и уверенно останавливались на обладателе наибольших ушей,чтобы не угас их род. Наконец, более набожные сестры, считавшие всякое необычное расширение этого органа прорвавшимся наружу избытком духовного рвения, не колеблясь почитали каждую главу, наделенную такими придатками, как если бы они были огненными языками [460];но особенно преклонялись благочестивые сестры перед главой проповедника, у которого обычно были самые большие уши;пользуясь этим, сам проповедник в припадкахкрасноречия неуклонно выставлял их напоказ в самом выгодном виде, поворачиваяськ народу то одним ухом, то другим. От этой привычки приверженцы их и до сих пор называют проповедь вывертом.

Таковы были заботы святыхпо части увеличения размеров этого органа, и, по всей вероятности, они увенчались бы соответственным успехом, если бы в конце концов не воцарился жестокий король [461], воздвигший кровавое гонение против всех ушей,превышающих установленную меру. Тогда одни рады были прикрыть свои пышные отростки черной повязкой, другие совсем спрятались под парик; иные были рассечены, иные обрезаны, иные вырваны с корнем. Но об этом я расскажу подробнее в моей Всеобщей истории ушей,которой в самом скором времени собираюсь одарить публику.

Из этого краткого обозрения упадка ушейв последнее время и малых забот моих современников о восстановлении их былого величия ясно видно, как мало у нас оснований полагаться на такую коротенькую, слабую и скользкую зацепку;так что, кто желает крепко схватить человека, должен прибегнуть к каким-либо другим способам. Но если мы тщательно исследуем человеческую природу, то обнаружим достаточное количество крючков,на которые его можно поддеть, достаточно назвать каждое из шести [462] [463]его чувств, не считая большого числа крючков,привинченных к страстям и нескольких прикрепленных к рассудку. Среди этих последних крепче всего можно ухватиться за любопытство. Любопытство— шпора в бок, узда в рот, кольцо в нос ленивому нетерпеливому и брюзгливому читателю. За эту-то рукояткуписатель и должен хватать своих читателей; если ему это удалось, вся их борьба и сопротивление напрасны; они становятся его пленниками, и он их ведет, куда хочет, пока усталость или глупость не заставят его разжать кулак.

Поэтому и я, автор этого дивного трактата, свыше всякого ожидания крепко державший до сих пор благосклонных своих читателей за упомянутый крючок,с великой неохотой вынужден под конец выпустить его, и пусть сами решают, дочитывать ли им остальное, в зависимости от унаследованной ими от природы лености.Могу лишь уверить тебя, любезный читатель, в утешение нас обоих, что меня ничуть не меньше, чем тебя, огорчает постигшее меня несчастье: я потерял или засунул куда-то в бумаги остающуюся часть этих записок, полную случайностей, превратностей и приключений, новых, приятных и удивительных, следовательно, во всех отношениях соответствующих деликатному вкусу нашего благородного века. Но, увы, несмотря на все усилия, могу припомнить лишь очень немногое. Так, там подробно рассказывалось, как Петрдобился охранной грамоты от королевского судаи как он примирился с братом Джеком [464] [465], сговорившись одной дождливой ночьюзаманить брата Мартинав участок и там обобрать его до нитки; как Мартинс большим трудом вырвался от них и дал стрекача; как вышел новый приказ о взятии Петрапод стражу и как Джекпокинул его в беде, украл у него охранную грамоту и сам воспользовался ею;как лохмотья Джекавошли в моду при дворе и среди горожан, как он сел верхом на большого коня [466] и кушал драчену [467]. Но подробности всех этих и многих других событий выскочили у меня из головы и безнадежно потеряны. Пусть в этом несчастье мои читатели утешают друг друга как умеют, соответственно складу своего характера; но заклинаю их всей дружбой, установившейся между нами от заглавного листа и до настоящего, не очень усердствовать и не надрывать своего здоровья, потому что беда непоправима. Я же, как подобает благовоспитанному писателю, приступаю теперь к исполнению акта вежливости, которым менее всего на свете может пренебрегать человек, идущий в ногу с современностью.

Заключение

Запоздалые роды дают таких же ублюдков, как и преждевременные,хотя случаются они не так часто; это особенно верно по отношению к родовым мукаммозга. Спасибо благородному иезуиту [468] [469], который первый решился признаться в печати, что книги, подобно платьям, кушаньям и развлечениям, хороши в свое время; и еще большее спасибо нашей славной нации за то, что она довела до тонкости эту и другие французскиемоды. Надеюсь, что доживу до тех времен, когда книга, вышедшая не вовремя, будет в таком же пренебрежении, как лунаднем или макрельспустя неделю после окончания сезона. Никто не изучил нашего климата лучше, чем книгопродавец, купивший рукопись этого произведения. Ему до мелочей известно, какие сюжеты будут самыми ходкими в засушливый годи что нужно выставлять на прилавке, когда барометр показывает проливной дождь.Просмотрев этот трактат и справившись со своим настольным календарем,он дал мне понять, что, по зрелом обсуждении двух главных вещей: объемаи сюжета,находит, что книга моя может пойти лишь после длинных парламентских каникул и то только в случае неурожая репы. Будучи тогда в крайне стесненном положении,я пожелал узнать, что же, по его мнению, может найти спрос в текущем месяце. Книгопродавец посмотрел на запад и сказал: «боюсь, что мы вступаем в полосу дурной погоды; все же, если бы вы могли изготовить небольшую юмористическуювещицу (но не в стихах)или коротенький трактат о —, это мигом бы разошлось. Но если погода прояснится, то я уже сговорился с одним автором, чтобы он написал мне что-нибудь против доктора Бентли,и думаю, что на этом деле не прогадаю».

Наконец мы сошлись на следующем: если какой-нибудь покупатель спросит у него экземпляр моей книги и пожелает конфиденциально узнать имя автора, он назовет ему под величайшим секретом, как другу, кого-нибудь из модных в ту неделю писателей; если, например, будет пользоваться успехом последняя комедия Дерфи,то я с такой же охотой соглашусь сойти за Дерфи,как за Конгрива [470].Я упоминаю об этом потому, что мне прекрасно известны вкусы теперешних читателей и часто с большим удовольствием случалось наблюдать, как муха,которую прогнали с горшка с медом,немедленно садится на навозную кучуи с большим аппетитом кончает там свой обед.

Есть у меня словечко о глубокомысленных писателях,которых столько расплодилось в последнее время; проницательная публика, наверное, и меня отнесет к их числу. Я думаю, что по части глубиныписатель тот же колодец: человек с хорошим зрением увидит дно самого глубокого колодца, лишь бы там была вода; если же на дне нет ровно ничего, кроме сухой землиили грязи,то, хотя бы колодец был всего в два аршина, его будут считать удивительно глубокимлишь на том основании, что он совершенно темный.

Попробую теперь произвести один очень распространенный среди современных авторов эксперимент: писать ни о чем;продолжать двигать пером, когда тема уже совершенно исчерпана. Это как бы призрак остроумия, появляющийся после смерти своего тела. Правду говоря, ни одна отрасль знания так слабо не разработана, как искусство уметь кончать вовремя.Пока автор писал свою книгу, он и его читатели стали старыми знакомыми, которые никак не могут расстаться. Я не раз замечал, что с писанием дело обстоит так же, как с визитами, когда церемония прощания отнимает больше времени, чем все посещение. Заключение книги похоже на заключение человеческой жизни, которое иногда сравнивали с концом пиршества, откуда немногие уходят, утолив голод, ut plenus vitae conviva; [471]ведь после обильнейшей еды гости все сидят да сидят за столом, часто для того только, чтобы дрематьили спатьвесь остаток дня. Но в этом отношении я резко отличаюсь от других писателей и буду чрезвычайно польщен, если окажется, что мои труды посодействовали покоючеловечества в нынешние бурные и беспокойные времена [472] [473]. И я не думаю, чтобы подобное достижение было так уже чуждо целям остроумного писателя, как полагают некоторые. Посвящал же один очень просвещенный народ в Греции [474]те же самые храмы Снуи Музам,в убеждении, что оба эти божества связаны самыми тесными узами дружбы.