Чтение онлайн

Щапов, Васыр, М. Елгоков, Колесников и Мобутя заняли места, на которые указали. Разумеется, не диван – да и самим гостям это представилось бы кощунством (очевидно, диван служил спальным местом – там лежало сбитое в комок одеяло). Широкая лавка у стены. Пришлось протискиваться, поскольку к лавке близко примыкал стол, и расширить проход даже на миллиметр не получалось. Присев на лавку, визитеры очутились как в ловушке. Не слишком удобно. Лишь Щапову – последнему в ряду – было с краю свободней. Уселись и замолчали – не знали, что и как начинать. Растянутую паузу нарушил шорох. Гости повернули головы.

Щапов (и другие) узрел своего старого знакомого. Вернее, сына старого знакомого. Сам черт ногу сломит. А уж с отцом и сыном Сыродями черт обе ноги переломает. Все у них перепуталось. Сын – точная копия отца. Может, и был когда-то молод и наивен, но теперь, годы спустя, заматерел. Явственно проступили фамильные стариковские черты. Мужик на вид черный, унылый, неприятный. Тягостен, медлителен, напряжен. Сыродь не толстый – жир с костей не свисает. Но весь он какой-то монолитный, неподатливый, движениям не хватает живости. Вот не вызывал симпатий ни у кого – даже больше – отталкивал. Кожа холодная, бледная, с железистым оттенком. На весеннем солнце Сыродь нисколько не загорел, не посвежел. Нос блестит как начищенный металл. Волосы иссиня-черные, жесткие, без седины. Сыродь-отец носил бороду по грудь и еще усы длиной, как у бороды. Сыродь-сын не каждый день, но брился. На щеках, подбородке и шее короткая черная щетина. Зубы волчьи – крупные, желтые, все целехонькие. Клыки с боков торчат – Сыродь их не прячет и не стесняется. Каменное упорство – постоянное выражение на лице (даже во сне). Этого замкнутого типа невозможно развести на другие искренние эмоции. Вроде внешне все как у людей – и одновременно не по-людски.

Сыродь – не обыкновенный тылок. Появился неизвестно откуда. Якобы с Украины (а в действительности, кто ж ведает). Чужой. Никому не враг и не друг – даже не простой знакомый. Привычные радости жизни его не трогали. С мужиками не пил, по бабам не бегал. И иной отдушины – охоты, рыбалки – не было. Карьера его тоже не занимала – приехал в Пятигорье на должность директор совхоза и до смерти директорствовал. Жил бобылем. Скучно, неинтересно (кажется, про кого-то так уже говорили?).

Гости и хозяин хутор Чагино встретились. Как и прежде чувствовалась тяжелая аура хозяина. Благодаря неведомой – не иначе колдовской – способности выпивать чужие силы, оставляя смертельную усталость. Как это удавалось Сыродю? Он не объяснял. Из него клещами слова не вытянешь – а уж не ругался он, вообще, ни с кем. Честно говоря, из-за нелюдимости, молчаливости, безучастности Сыродя считали недалеким. Привычка таращиться исподлобья придавала ему простецкость, если не примитивность. Все (т.е., все притязания внешнего мира) куда-то падало – словно в бездонный колодец, а оттуда НИЧЕГО не откликалось (ни адекватно, никак). И вот с таким невосприимчивым человеком надо разговаривать и договариваться. Выхода не было.

Может, нынешнюю ситуацию спасет вожак и мозговой центр группы ходоков В.И. Щапов, который не столь легковерен. И Сыродя к дуракам не относил по объективным причинам. Ведь с бывшим совхозом Сыродь пусть не преуспел, но вырулил – в отличие от ТыМЗ. Агрохозяйство – не кандидат на банкротство и закрытие. Это, значит, как сейчас? Значит, взял кредит весной – технику подлатать, купить семенной материал, удобрения, топливо, молодняк животных, оплатить текущие платежи, работникам крохи выдать на руки. Затем, с полученного урожая, выращенного скота, молочных продуктов и пр., долг вернул с процентами. Себе уже не осталось. Про развитие, прибыль речи не идет. Хозяйство живет в режиме жесточайшей экономии. Но ведь выживает! Ох, как сейчас Васыр взвился бы с обидой – дескать, на предприятие Сыродя холдинг не покушается! И Сыродь управляет своей собственностью по-капиталистически. Эксплуатирует бесправных гастарбайтеров. Со старыми работниками не нянькается. Зато Васыру приходилось с тылками!..

Работники Сыродю, естественно, нужны – особенно в сезон. А вот платить им… Уволенные кадры с ТыМЗ иллюзий не питают, но все равно пойдут наниматься к Сыродю – больше не к кому. Этот жук-кровопивец не расщедрится. Куда народу деваться? Не хочешь ты – других возьмет. Бесправные и бессловесные батраки – мигранты с южной границы. Они все похожи – смуглые, черноволосые, худощавые, плохо говорящие по-русски. Сыродь нанимает мигрантов пачками. Одевает их одинаково – в спецодежду с эмблемой – зелеными буквами АТ (Агрохозяйство Тылвинское). Синие комбинезоны и куртки. Кепки – под их надвинутыми козырьками одинаковые черные глаза. Для мигрантов в кирпичном особняке поставлены двухъярусные железные койки. За персоналом Сыродь жестко надзирал. Мигранты без дела не сидели и свободно не шлялись (а они и сами не хотели – нелегалам нарываться не стоило), не пили, не курили и никаким иным способом не безобразничали. Никому, кроме хозяина Сыродя, не служили. Бизнесмен Федя Цуков из Малыхани (ближайшей к хутору), пытался за бесценок нанять парочку мигрантов (двужильных, конечно), чтобы навесить на них обязанностей без разбора – железо таскать, разбирать, взвешивать и резать, и еще точку охранять. Но мигранты очень боялись Сыродя. Напрасно Федя возмущался: вы что, крепостные? рабы у Сыродя? Я больше вам заплачу (платить не собирался). Федя вынужден создать союз с уголовником Тулузой (с ним же делиться прибылями).

Резюмируя ситуацию с агрохозяйством Тылвинское. Сыродь проникнул в сельскохозяйственный бизнес, начавший набирать обороты в стране. И все тихой сапой – в бывшем совхозе митингов не устраивали, не мавкали и красный флаг на элеватор не вывешивали. Сыродь очутился провидцем. До присоединения Крыма, а также до санкций и политики импортозамещения оставалось недолго. Но предпосылки создания здешней латифундии уже налицо. Это было противное лицо Сыродя.

Сначала Сыродь-отец, затем Сыродь-сын. Гадали, появится ли у нынешнего хозяина наследник – Сыродь-внук, получается? Откуда же он появится? Нынешний Сыродь повторял судьбу отца – даже в более суровом варианте. Окопался на хуторе Чагино. Постарел, огрубел, опустился. Если раньше существовал мизерный шанс, что какая-нибудь бабенка позарится на хуторское сокровище, то сейчас шанс сравнялся с нулем. Так наследство может остаться без наследника. Но не эта проблема волновала пожаловавшую в Чагино разношерстную компанию.

При виде гостей Сыродь продолжал сидеть. Нет, не в кресле – на особенном деревянном стуле с прямой спинкой и подлокотниками. Без комфортной подушки или хотя бы тряпочки в качестве обивки – жестко для седалища. Стул предназначался гиганту – человек обыкновенного (и даже не низкого) роста, поместившись в нем, болтал бы ногами, не дотягиваясь до пола. А с великоростными конечностями Сыродя в самый раз. Его широкие ступни в простых носках и войлочных шлепках покоились на полу, худые колени слегка приподнимались – на расстояние от колен до подошв длины ножек стула не хватало. Вырядился Сыродь без претензий, по-рабочему – не только для гостей, но и всегда. Синие немнущиеся брюки с поперечной светоотражающей полоской. Немаркая серая футболка с зелеными буквами АТ (Агрохозяйство Тылвинское). Стандартная спецодежда. Правда Сыродь двухметрового роста, и брюки болтались выше его щиколоток. Ну, мужик как мужик.

Пора начинать переговоры. Щапов помялся, решая насчет формы обращения. Знакомство было не близкое, а за прошедшие годы, вообще, прервалось. Все же начал на «вы».

– Здравствуйте, господин Сыродь. Мы к вам…

Угрюмое лицо Сыродя не изменилось. Он не переполнился радостными чувствами, но гостей не выставил сразу за дверь. Кивнул, т.е. согласился принять. Начало положено. Уже хорошо.

– Нас четверо… э… пятеро… Мы решились, поскольку… э… нас вынуждают… – косноязычная фраза, а ведь Щапов, бывший партийный работник, умел говорить гладко.

– Понятно, – Сыродь усмехнулся одними губами. – Чегой-то вам понадобилось. А то бы вы мой дом стороной обошли, степью объехали… Не отнекивайтесь. Обошли бы. Я знаю.

– Мы предупредили заранее. Борис, ты звонил?

– В Чагино сеть не ловит. Вышек в степи не ставят. А для кого?! – оправдался Васыр без зазрения совести.

– Мы и без вышек… Ну, что? гости дорогие… Хоть и не ждал я никого… Редко, редко меня навещают. Отвык. Одичал… – из-под оплывших век стрельнул острый Сыродиевский взгляд и попал в вожака В.И. Щапова. – Здорово, секретарь. Давно не виделись. Слышал, тебя в должности понизили? Будто бы даже и совсем… Неблагодарные мерзавцы! людишки… Уже ты не первый? Сочувствую. Кто сейчас в Утылве на первых ролях?

– По новым законам мэр. Глава муниципального образования. С нами приехал. Видишь, делегация к тебе. Почет и уважение!

– Мэр? Это который? А! вспомнил. Утылвинский? Утырок!

– Я, – робея, представился Колесников. – Но я… впрочем… не я…

Сыродь не продемонстрировал интереса, и мэр с облегчением спрятался за спины товарищей. Хозяин вновь обратился к Щапову.

– Давненько судьба нас не сводила. С последнего заседания бюро горкома… Когда это было? Тогда же КПСС распустили… И где наш тылвинский горком? Там плотно сидели. Решали важные проблемы. Ты, секретарь, проводил руководящую линию партии.

– Неплохо решали. Руководящая линия была подчинена интересам трудящихся. На благо Утылвы.

– Зачем говоришь? Я теперь нигде и ни в чем не членствую. Откололся. Позабыт, позаброшен. Партбилет лежит, пылится в коробке…

– Не о партбилете речь. Всей Утылвы касается. Партбилет-то ты сдал, но мы все остались на местах…

– Место у меня – и у каждого – свое… Это где ж ты сидишь? Я слышал, на пенсии… Огородик развел, с женой чаи гоняешь, гостей привечаешь, заговоры составляешь…