Чтение онлайн

– Нам здесь без разницы, – повторил Сыродь.

– Прискорбно, – Максим не удержался, чтобы не блеснуть остроумием. – Решили занять позицию нейтралитета? В бой не вступим сами.

Мы поглядим, как смертный бой кипит,

Своими узкими глазами.

Вот глаза у Сыродя обыкновенные – не узкие, нормальные. Заметно навыкате – то ли от природы, то ли от привычки постоянно таращиться. Черные зрачки, белки с желтизной. Цитату Максима Сыродь воспринял хмуро и равнодушно. Непрошибаемый он. Ответил лишь.

– Шутить изволите. Какой образованный внук у Гранита… Ну, если вы еще можете шутить…

– Сыродь, к несчастью, мы не шутим. Варвара давит по всем фронтам. Надо что-то делать…

– Так делайте! что-то… Уже сколько вы болтаете. На собраниях и промеж собой – в кашкукских дворах. И терпите. Как дети, чесслово!..

Из присутствующих самым младшим «дитенком» был Максим Елгоков (учитывая, что Колесникова выгнали раньше, и в доме осталась четверка гостей). Максим аж прибалдел от всех поворотов, двусмысленностей – куда они завели беседу? в синюю тьму, на дно самого глубокого колодца. Хорошо, он туда не совался. Но почему хорошо и почему не совался? Ведь приехал же в Утылву и не спешил уезжать – спрашивается, ЗАЧЕМ? Тьфу! доконал уже этот вопрос – и куча других вопросов! Сейчас племянник ерзал на лавке, неутешительно сознавая, что при формальном численном превосходстве Щаповской команде не удается взять неприступную твердыню – Сыродя. Максим разволновался, хотя, что ему сыродиевские акции? и все здешние проблемы. Тем не менее, в нем воспылало благородство – захотел помочь тылкам получить контроль над местным заводом (дабы наиграться кривошными ножницами вдоволь им – а че? жалко, что ли?). Никому, кроме аборигенов, ТыМЗ не нужен. Или еще кроме синей ведьмы Варвары. Ей-то ЗАЧЕМ?..

– Господин Сыродь, – Максим придал лицу внушительности. – Это же обычная практика. Чего вы боитесь? Лишиться своих акций? Право собственности не переходит. Они – ваши изначально. Нам просто нужна консолидированная позиция. Вы же местный, свой…

– Я – да, местный, но не ваш, – сказал, как отрубил Сыродь. – А ты чей? Чей племянник и чей брат? Чей холоп, спрашиваю!

– Я не холоп! – вскипел Максим. – Я – внук Гранита Решова! Знаете вы его или нет…

– Как не знать. Но ты не Гранит. В подметки ему не годишься. Если же пытаешься ровняться на деда, то сразу вляпываешься в неприятности. Бедный пузанчик! Так, кажется, тебя мои шустрые ребята обзывали? Обидно. Но не расстраивайся. Может, ты еще сделаешь карьеру политика, выдвинешься и вырядишься по чину в соболью шубу – чем черт не шутит. А с тобой кто здесь только не шутил – и кот, и корыльбун, и даже рыжие черти. Настрадался ты. Ниче, пережил. А Гранит нет. Подтверди, Мобутя!.. Заснул, дед? Или склероз одолевает?

– М-м… да-а… Зато вот… – Мобутя пощипал белую бороду, стряхнул волоски в чай.

– Похож, – Сыродь завершил за майора фразу. – Очень похож – но не орел. Зато другой есть… Молодой, а уже зажигает – пока лишь киоски. Лиха беда начало… Пусть совесть не терзает мальчишку – правильно сделал! Пьянчужки – они везде балласт. Сам пьянку не выношу ни дома, ни на работе – сразу выгоняю.

– Я, как только увидал молодого парня – статного, черноволосого… – покивал Мобутя. – Хорошая у нас молодежь растет! Ну, не такие они, как мы – не так стригутся, одеваются. У Гранита волос был густой, черный, отрастал быстро… Ведь не челка красит человека, а человек… И почему нынешние парни волосы красят? В синий цвет, а челка до подбородка…

– Мода, майор, – захохотал Сыродь. – К тебе бы в батальон попали – быстро бы под ноль… И танками давить врага!

– Врага? Кого? где? Сдурели! Вано в институте учится, у него отсрочка от армии. И наша страна ни с кем не воюет! А про челку… Как хочет мальчик, так и пусть… Мой сын умный, современный, он и за границей побывал. Студент. С киоском – лишь досадный эпизод. Все разъяснится.

– Разъяснение уже в процессе, – успокоил Сыродь. – Его друзей – таких же умных и современных – в милицию вызывали. По приезду в Кортубин ждет вас… Ты прав, племянник, челка – ерунда. В конце концов, в любой момент можно обриться наголо.

– Это возмутительно. Ретрограды вы тут! В степи живете, воду из колодца берете, туалет во дворе. Забаррикадировались. А в мире двадцать первый век. Прогресс! Никто строем не ходит. И не все готовы как один в борьбе за дело КПСС… Товарищ майор, извините. Я без издевки. Вы понимаете, что челка – не главное… А прочим, кому не нравится – да пошли вы!..

– Почему не нравится? – Мобутя попытался сгладить беседу. – Очень даже нравится. Гранит понравился Калинке. Твой сын понравился младшей Кулыйкиной, а она по бабке Чиросвий – не Калинкина внучка, а ее сестры… Парни видные, красивые, девкам в Утылве очень нравятся. Столько совпадений! Не случайно это…

– Что – это? И чем грозит? – Максим запутался. Вспотел. Ему вдруг поплохело – наверняка, от горы яшневых лепешек всухомятку, коими набил живот. Ощущая болезненные рези, спросил: – Здесь есть туалет?

– Какой туалет? – прошипел Васыр. – Детки великовозрастные! даром, что один мэр… Ты же слышал – воды в доме нет. Одному пить, другом сс…ть. Все во дворе – и туалет, и колодец. Иди туда!

– Извините, я на минутку. Вернусь, и продолжим про совпадения. Я это так не оставлю!

– Угу, – кивнул Сыродь. – Иди, продолжатель рода. Увы, на детях природа отдыхает. А внукам только предстоит… Нет, не отдыхать… Скоро предстоит Утылве заварушка!

Максим вышел. Уже пять минус два. Хозяин Чагино забавлялся – «выщелкивал» – нет, не врагов (Щапов всячески подчеркивал это). Сыродь же после одной забавы успешно переключался другую. Дождавшись, чтобы за Максимом хлопнула дверь, как бы про себя констатировал: не туда… Затем перенес свое внимание на главный объект – главу делегации переговорщиков. По привычке грубо – прям по лбу огрел.

– А ты! Ты, секретарь! Тоже за акциями приехал? Что скажешь в свое оправдание? Что с чем у тебя совпало?

– А… а что я? – Щапов не удивился (ждал подобного вопроса) и все равно привстал (попытался, но стол ему мешал). – Я не хочу быть директором! И в горком уже не хочу. В одну реку не войти дважды. В Союз не вернуться. С ГКЧП или без него… И танки не спасут… Все предали – по глупости, корысти, подлости, трусости… из чистой любви к демократии… Это я так…

– Ничуть не обиделся. Когда предателей – миллионы. Сколько в партии числилось?

– Не помню! Незачем вспоминать… Прошлого нет. Нереально воссоздать советскую махину. Это ж потребуется зажечь старую идею, и в костер полешки подбрасывать – добро бы только собой жертвовать… А сил нет. И главное, нет оправдания – типа коммунизма, всеобщего счастья, царства справедливости… Лишь боль и опустошение – НИЧЕГО.

– Не все же предали, – Сыродь неумолим. – Вот майор не предал. Бравый бронетанковый майор! Мобутя, где твой нагрудный знак – солдат в каске с красным знаменем? Ужели не было ничего на Хасане в 38 году – одна большевистская пропаганда? Про наши бронетанковые войска. Про лису и про барана…

– Так-то оно так… – добродушного Мобутю прорвало. – И не так. Мы ж не про зверей – даже не про ворпаней – а про людей. Кровь людская не водица – Не забыть и не отмыться…Так вот. Неправильно это. Покойница – дочка Гранита – отца обелила. Она жизнь прожила и отцовы грехи выплатила. Не просила ни понять, ни посочувствовать – вообще, НИЧЕГО не просила… Наоборот, ей, чем больней, тем лучше… Но нельзя же всю жизнь испытывать боль. Или можно?.. Лида рассчиталась полностью и ушла. Сделала, что многим мужикам не под силу – тем коммунистам, что сдавали свои партбилеты! Раньше, чтоб с партбилетом расстаться – легче с жизнью… А нынешние демократы над отцовым наследством глумятся. При Сталине отказывались от родства с врагами народа из страха, но сейчас же ничем не грозит…

– Да… – Сыродь не расчувствовался. – Ты один остался, дед. Совсем старый и белый-пребелый. В детстве же черноволосый был. Как и Гранит. Но ты не он. Хотя, конечно…

– Не всем быть как Гранит. Я старался жить честно. Мне не в чем себя упрекнуть.

– Гордец. Не обольщайся. Это потому, что некому тебя упрекать. Один ты – рядом нет никого…

– Неправда! Есть Нифонтовы в Утылве. Есть мальчик…

– Они – потоки Покора. Не твои! По прежним-то идеалам: ничего своего – все общее. Хорошо в молодости, когда весь мир твой – насаждай там справедливость, сколько влезет. А в старости мир сужается до размеров дырки. И хочется, чтобы тебя помнили, когда… в общем, когда соберешься с концом. Хочется, чтобы помнили, Мобутя?