Чтение онлайн

— Ну давай, давай, — этот полковник говорит, — раздевайся, товарищ Семенов! Вот будешь жить у нас будешь тут, всё в порядке.

Ну, он сразу пришел, видит — женка сидит за столом, евонная женка, которая воскресла. Он не показал даже виду, чтоб узнать ее или чего. Женка тоже ведь узнала — уж как же не узнала родного мужика-то!

Ну и так начал жить. Живет, живет. Всё сделает, выполняет очень хорошо. Но эта женка этому полковнику говорит:

— Ты, — говорит, — худого, плохого денщика себе подобрал.

— Почему? — говорит. — Он первейший солдат в Семеновском полку. Вот его и выдвинули, по приказу провели.

— Да, — говорит, — он действительно хороший парень. Но, — говорит, — если этот денщик будет жить у нас, то меня угробит или тебя. Житья не будет.

Ну, конечно, полковник задумался:

— Почему так? Это что вы так говорите?

— Да вот…

— Ну, расскажите, для чего это так?

Она говорит:

— Он, — говорит, — конечно, бывал мой муж. Я была померши, и вот я воскресла. Вот помните, тогда на лошади меня увезли сюда? Тогда с могилки мы шли. И вот он остался там, а вы меня забрали.

Ну, действительно, полковник тут и говорит:

— Конечно, тут уж житье нехорошо будет. — Надо, — говорит, — как хошь этого денщика снять его с работы.

А снять как ты снимешь? Приказом проведёно. Он работает честно, хорошо. Снять нет причины-то никакой.

Ну, он возьмет да дает ему наряд там вне очередь какой-нибудь — ну, безвинно, незачто дать-то, дак… Он наряд выполнит, всё равно работает честно, добросовестно, хорошо, выполняет всё.

Второй, третий там, до того дошло уж — в трибунал его дали. Ну, за что-то там. Этот полковник:

— Прямо чисто надо как хошь его выжить!

Ну, в трибунал дали, его судили…

Да! (Позабыл я немножко тут.)

— Мы, — говорит полковник-то, — поставим его на пост, вот, к денежному ящику и потом, — говорит, — этот денежный ящик поставим вот…

А деньги эти и документы с денежного ящика (они там подговорились, полковник этот, с начальством с каким-то) обрали, сняли дно, разбили в ящике.

И они стоят на посту, трое часовых. А он на смену как поступил на два часа, вдруг сделали проверку по всем постам — не только что у денежного ящика, по всем постам проверку сделали. Приходят к этому денежному ящику. Семенов стоит на посту.

— Что, — говорят, — всё в порядке?

— Да всё, — говорит, — в порядке. Замок, всё в порядке, сургуч — всё залито, ящик в порядке.

Как подняли, так дно разбито, нет там денег, документов, ничего. Ну, взяли и арестовали этого Семенова. Семенова арестовали, и начальника караула, и разводящего — троих. И дали трибунал.

А через двадцать четыре часа… судили их, присудили высшую меру — дали расстрел. Разводящему, караульному начальнику и вот этому Семенову, часовому.

Ну, повезли их в чисто поле. Выкопали яму большую. Перед ямой их поставили. И взвод солдат пришел. Только команду дать: «Огонь! Залп!» — и убьют их. Трупы туды их в яму упадут, зароют, похоронят — и всё, конец. Больше всё.

Вот так и сделали. Яму выкопали, поставили их. Потом перед расстрелом-то дали последнее слово еще каждому. Караульному начальнику дали.

— У меня, — говорит, — нет ничего, ничего такого. Разводящему.

— Тоже нет, — говорит, — ничего.

А он (Семенов), когда служил еще в Питере-то, простым солдатом-то, до денщика-то, он как первейший солдат был, так его, знаешь, отпустят немножко по городу погулять, ну он там обзнакомился с одним сапожником. Сапожник был хороший, шил сапоги по заказу дак, хороший сапожник. Но он был старый. Он рассказывал разные анекдоты, сказки. А этот Семенов интересовался. Вот только спустят, так он никуда больше гулять не пойдет, а к этому сапожнику и вот слухает сказки, анекдоты. И так он полюбил этого сапожника, стал звать его «дядя». А он его — «племянник». Как родной.

Ну вот, как их поставили к могиле-то, к яме-то, расстрелять-то, а дядя-то этот (а приказ все-таки дали тогда, что за такое-то, за то-то вот расстреливаются караульный начальник, разводящий и Семенов, часовой. Повешали все приказы, бумаги на видных местах, он и читает там) вышел на улицу, видит, что бумага висит, прочитал.

— О, Семенов! Расстреливают! За что он, за что парень попал, такой хороший? Надо, — говорит, — идти посмотреть, как будут расстреливать-то, жалко.

И пошел туда.

Ну, публики близко не спустят-то, солдаты стоят, взвод — прямо дать команду: «Огонь! Пли!»-трупы упадут, и похоронят их тут.

Вот дали последнее слово-то Семенову. Семенов говорит:

— У меня, — говорит, — так бы особенно нет ничего. Вот, — говорит, — есть там дядя у меня родной, стоит, пускай он подойдет ко мне, попрощаемся мы с ним. Подам руку, и всё. (А был тогда такой закон, разрешалось.)

Подпустили этого сапожника туда, дядю, к могилке. А он руку в карман засунул, Семенов-то, бумажник вытаскивает. Там деньги,' горошинки эти три.

— Вот, — говорит (как будто прощается, руку подает — и бумажник — этому дяде), — вот, дядя, там деньги, всё, и три горошинки. Если можешь, — говорит, — потом, вот нас расстреляют, если можешь, выкопай эту яму, положь эти горошинки мне на груди, и я, — говорит, — выстану, воскресну. А израсходуй, — говорит, — хоть все деньги эти, деньги дело нажитое.

— О-о! — говорит, — смело, племянник, становись, это я сделаю!

Ну вот, вышел дядя. Залп дали, трупы упали, в могилу их зарыли, и всё, приговору конец.

Пришел домой полковник и женке-то говорит:

— Вот, — говорит, — теперь не беспокойся, всё кончено, расстреляли и зарыты землей. Всё, больше ничего не будет.

— Да, — говорит, — расстрелять-то расстреляли да зарыли…

— А что?

— Караул надо поставить, вечный караул на могилку, а то он, — говорит, — выстанет с могилы!

— Да что вы, выстанет! Разве тут выстанешь землей зарыли, и всё… Не выстанет!

— Нет, — говорит, — выстанет!

— Ну, а что же — не хватит людей-то, солдат?! Взяли построили к могилке будку такую, караульное помещение небольшое. Ну, там караульного начальника, разводящего, три смены часовых — и вечный караул. Никого не подпускать, за двести метров даже, никого не подпускать решительно!

Ну, и там дежурят. Прошло несколько времени, дядя этот, сапожник, говорит:

— Надо идти спроведать племянничка-то, как же ж, — говорит, — надо выкопать его!

Приходит к могилке, а там часовой стоит, видишь. Стал поближе подходить этот сапожник.

— Стой, не подходи, стрелять буду! — Ну что ты, никак не подпускает.

Он начал было:

— Так товарищ часовой, — говорит, — у меня там родной племянничек лежит убитый, безвинно его расстреляли, какой был парень хороший! Надо, — говорит, — его попоминать на могилке. Что я сделаю вам? Ничего не сделаю. Пустите, — говорит, — меня. Есть у меня маленькая вот водки. Выпьем вместе, помянем племянничка. Ничего я вам не сделаю, всё будет хорошо. И уйду обратно домой.