Чтение онлайн

— Что? — Карл разжимает обе руки.

Кажется, он становится крупнее с каждой секундой, как будто принял какое-то волшебное питье из “Алисы в Стране чудес”. Говард невольно пятится.

— Ты знаешь правила, — говорит он.

Карл долго нависает над ним, таращась своими белыми глазами из черной маски. Говард без всякого выражения смотрит на него, не дыша в этом колком воздухе, готовясь в любой миг увернуться от кулака, который может метнуться в его сторону. Но этого не происходит; мальчишка наконец разворачивается и медленно спускается по ступенькам.

Тут же решимость Говарда сменяется чувством вины.

— Карл! — окликает он мальчишку. — На, возьми. — Говард протягивает ему зонтик, забытый отцом Грином под столом. — Вдруг опять дождь польет, — говорит он. Карл тупо смотрит на загнутую черную ручку, оказавшуюся у него под носом. — Не беспокойся, — добавляет зачем-то Говард, — вернешь после каникул. Я все объясню.

Мальчишка, не говоря ни слова, берет зонт. Говард провожает его взглядом — Карл шагает по скользкой от дождя улице, через интервалы света, отбрасываемого фонарями: целый ряд белых лун на фоне беззвездного неба. Потом, вздохнув, Говард закрывает дверь и запирает ее на засов.

Вернувшись в зал, он видит, что вечеринка все еще в самом разгаре. Он ловит на себе взгляд мисс Макинтайр — она стоит в углу, скрестив руки; он слабо улыбается в ответ, а потом поспешно удаляется с танцплощадки: диджей Уоллес Уиллис ставит мелодию для медленного танца — и дети, до этого скакавшие слитной дружелюбной массой, в один миг перестроились, разбившись на душевно обнявшиеся парочки, целующиеся на разные лады, в зависимости от опыта и страсти.

Укрывшись за стойкой с пуншем, Говард трет глаза и смотрит на часы. Осталось два часа. Вокруг него все те, кого не пригласили и кто сам не набрался храбрости никого пригласить на танец, заняты энергичной болтовней — лишь бы только не замечать грандиозного замедленного эротического действа, совершающегося на танцплощадке. Звучит композиция “Ю-Ty” “С тобой или без тебя” — и, слушая ее, Говард вдруг осознает, что именно эту самую песню он просидел здесь с точно таким же пуншем четырнадцать лет назад. Господи, ну и работенка! В последнее время и шагу нельзя ступить без того, чтобы не провалиться в люк, ведущий в его собственное прошлое!

Пять месяцев назад Говард побывал на встрече выпускников 93-го года, “10 лет спустя”, в этом же самом зале. Эта встреча, которой он долго боялся, оказалась на удивление приятной. Ужин из трех блюд, полный бар, жены и подруги оставлены дома до следующего дня, на который был намечен “Гольф-пикник для выпускников с супругами”; нелестные клички были преданы забвению, обиды и раздоры прошлых лет никто не ворошил. Всем хотелось предстать в выгодном свете, предъявить свое взрослое “я”, успешно вышедшее из подростковой куколки. Бывшие одноклассники совали Говарду свои визитные карточки, вынимали из бумажников и показывали фотографии детишек, помахивали руками с обручальными кольцами и трагикомически вздыхали. Каждое новое повторное знакомство демонстрировало истину столь же шокирующую, сколь и банальную: люди вырастают и становятся зубными врачами.

И все-таки никто из них не был слишком убедителен. Если тебе довелось видеть, как кто-то стреляет из носа горошинами или целых пятнадцать минут пыхтит и никак не может вспрыгнуть на гимнастического коня, то как-то трудно всерьез воспринимать этого человека как ведущего юриста ООН или управляющего хедж-фондом в частном банке, — не важно, сколько с тех пор утекло лет. Тогда — не меньше, чем сегодня, — Говарду казалось, что этот зал наполнен пародиями и подделками. И сам он тоже был поддельным типичным “мальчиком с плаката”: ведь он просто сменил роль — из одного из учеников превратился в одного из учителей, из ребенка — во взрослого, причем, как говорится, просто так вышло. Это всего лишь стало одним из событий в длинной и запутанной череде других событий, сам он не пережил никакого великого катарсиса или прозрения, никакой внутренней трансформации или эволюции, которая действительно помогла бы ему узнать нечто такое, чему стоит учить других; нет, все было так, будто просто вызвали к доске какого-то ученика из среднего ряда и попросили его заменить учителя, а между делом, заодно, ему нужно выплачивать ссуду за дом и изводить себя вопросом: жениться или не жениться.

Он глядит на море медленно плывущих в танце голов и пытается представить себе, как будут выглядеть его мальчишки через двадцать лет: редеющие волосы, пивные животики, фотографии детишек в бумажниках. Неужели все в этом мире играют в одну и ту же игру — пытаются выдавать себя за кого-то другого? Неужели мрачная правда заключается в том, что вся система состоит из отдельных элементов, ни один из которых не понимает, что он делает, и все они выходят из школы, чтобы дальше жить по трафаретам, заготовленным для них еще при рождении: банкир, доктор, управляющий гостиницы, торговый агент… Точно так же, как и сегодня, они распределяются в соответствии с невидимыми, уже предопределенными симметричными ролями: ботаники и качки, потаскушки и кобели…

— Где витаете? — слышит он женский голос прямо у себя в ухе.

Говард подпрыгивает. Ему улыбается мисс Макинтайр:

— Как вы тут?

— Прекрасно. — Он уже взял себя в руки. — Скучаю.

— А кто там стучал в дверь?

— Карл Каллен. Он хотел войти.

— Вы его не впустили?

— Он был не то пьян, не то под дурью. — Говард отвечает лаконично. — К тому же он сам знал, что в это время двери уже заперты.

— Я рада, что мне самой не пришлось с ним разговаривать, — говорит она, и в ее голосе, что бывало не часто, слышится уважение.

— Ну да… — Говард пожимает плечами. — А на вашем фронте что новенького?

— Я устроила облаву на женский туалет. — Она показывает два больших пакета, забитых звякающими бутылками. — Вы бы видели их личики!

— Вы их выгнали?

— Нет… Мне стало их жалко. Не повезло им. Я просто зашла в кабинку. — Она ставит пакеты на стол и просматривает этикетки. — Вы только поглядите! Я чувствую себя Элиотом Нессом [24] . — Она снова вскидывает голову. — Так о чем вы думали?

— Думал? — переспрашивает Говард, как будто ему не вполне знакомо это слово.

— Только что. Вы явно были мыслями где-то далеко.

— Я думал, почему это диджей крутит все эти старые песни.

— У вас был печальный вид, — говорит она. Потом кладет палец ему на грудь и смотрит на него, совсем как электрик — на гнездо из проводов. — Готова поспорить, — произносит она медленно, — что вы думали о танцах, на которые ходили, когда были так же юны, и удивлялись, куда утекло столько времени, и что сталось со всеми вашими тогдашними мечтами, и вообще — похожа ли ваша жизнь на ту, о какой вы когда-то мечтали.

Говард смеется:

— В самую точку!

— Вот и я о том же думаю, — говорит она с грустью. — Похоже, это неизбежно.

Она поворачивается в сторону зала, где под “Диких лошадей” “Роллинг Стоунз” почти неподвижно раскачиваются сдвоенные силуэты.

— Ну а у вас как прошла эта дискотека?

— В каком смысле?

— Говард, эта игра в ничего не понимающего дурачка уже не кажется такой очаровательной. Вы кого-нибудь закадрили? Вы танцевали медленный танец? Или стояли среди неудачников у стенки?

Говард хочет соврать ей, но потом решает сказать правду:

— Стоял среди неудачников.

— Как и я, — кивает она печально.

Говард, не веря своим ушам, всматривается в нее:

— Вы? Хотите меня убедить, что вас никто не хотел поцеловать?

— Ну что тут можно сказать… Да, я была классическим гадким утенком. — Она глядит в сторону. — И вам совсем не хочется наверстать упущенное время?

Говард вздрагивает:

— Как?

Она пожимает плечами, мотает головой в сторону толпы: