Скитания
Шрифт:
Климат на острове Гернси был намного мягче и приятнее, чем на побережье. «Здесь больше сказывается влияние Гольфстрима, — подумал Гербер. — Правда, Коппельманчик дал бы этому более обстоятельное объяснение».
Портовый город, который французы называли Сен-Пьер, а англичане Сан-Питс-порт, живописно вытянулся вдоль возвышающихся холмов. Одного из боцманов послали за покупками в город, и он взял с собой Гербера. Они не спеша бродили по крытому рынку. Со всех сторон им дружелюбно предлагали купить цветы, ранние овощи и разнообразные фрукты. Производство этих продуктов составляло главное занятие жителей острова. Торговцы в основном говорили по-английски, и только немногие из них могли объясниться на ломаном немецком.
Война парализовала хозяйственную жизнь острова, вывоз продукции в Англию прекратился, а для доставки ее на континент не хватало транспорта, да это было сопряжено и с большими опасностями. Поэтому дружелюбие и любезность торговцев объяснялись недостаточным спросом на их товары.
После обеда Гербер пошел прогуляться по городу. Он с наслаждением любовался готическим собором, дворцом и многочисленными утопающими в цветах белоснежными виллами, в которых раньше летом жили богатые коммерсанты из Лондона и Ливерпуля.
С вершины большого холма открывался прекрасный вид на Джерси, Альдерни и на расположенный поблизости остров Сарк. Этот прекрасный романтический уголок показался Герберу раем в сравнении с теми местами, которые он видел прежде.
Поздно вечером отряд снова вышел в море. Тральщики принялись за работу, которая не прекращалась всю ночь. Перед рассветом наблюдатели доложили, что они отметили шум моторов вражеских самолетов, осуществлявших, очевидно, минирование.
Вновь завыл электрогенератор. Его то нарастающий, то ослабевающий гул раздражающе действовал на нервы. Поиски продолжались весь день, но оказались напрасными. Незадолго перед заходом солнца, когда корабли шли в направлении порта, радист принес на мостик последнее расшифрованное сообщение, в котором содержалась печальная весть: где-то неподалеку ночью напоролись на мины два сторожевых корабля и затонули. Доклад наблюдателей оказался верным, но аппаратура, созданная еще в довоенное время, была несовершенна, и они не смогли точно определить направление и место, где самолеты сбросили мины.
Несколько кораблей под общим командованием Хефнера должны были идти к предполагаемому месту катастрофы и искать оставшихся в живых. Тральщик тотчас же лег на обратный курс. Гербера назначили дежурить на палубе. Он стоял, прислонившись к щиту орудия, и вел наблюдение по левому борту. Юноша очень устал и хотел спать. Его колени то и дело сгибались, и наконец он ударился об острый край щита. Сильная боль развеяла его сон, но всего лишь на несколько минут.
Когда лучи восходящего солнца осветили водную поверхность, команде разрешили закурить. Люди выкуривали одну сигарету за другой. Это была единственная возможность как-то взбодриться.
Впереди показались три надувные лодки. На предельной скорости тральщик Хефнера направился к ним. В лодках сидело всего семь человек. Они промокли насквозь и выглядели крайне изможденными. Из их рассказа выяснилось, что первый подорвавшийся на мине сторожевой корабль затонул в течение трех с половиной минут. Ведомый корабль поспешил на помощь, чтобы подобрать команду, но его постигла та же участь. Моряки не успели спустить на воду ни одной спасательной шлюпки, а надувными лодками смогли воспользоваться всего лишь несколько человек, которые гребли изо всех сил, чтобы поскорее уйти из опасной зоны вокруг тонущего корабля. Из восьмидесяти человек осталось в живых лишь семь.
Надежды на то, что кто-нибудь смог так долго продержаться на воде, почти не было. Тем не менее Хефнер приказал продолжить поиск и вылавливать тела погибших.
Вскоре на борт тральщика подняли первые трупы. Их лица распухли и были отмечены следами агонии. С других кораблей сообщили о таких же результатах. Помощь пришла слишком поздно.
На корме сложили в ряд семнадцать трупов. Рассматривая погибших, Гербер старался не заглядывать в их лица. Про себя же он отметил: большинство утонувших не смогли снять обувь в воде, что удается сделать только тренированному пловцу. Боцман надел спасательный жилет на куртку с меховой подкладкой и вряд ли долго продержался на воде. Некоторые оставались в кожаных брюках, которые быстро намокали и становились очень тяжелыми. Лежавший рядом с боцманом сигнальщик пытался, очевидно, освободиться от кожаных брюк, но не смог: они запутались у него в ногах.
Восемнадцатый труп всплыл недалеко от тральщика. Сразу же ему на голову сели две чайки и устроили драку. Они взлетели со страшными воплями лишь после того, как матрос замахнулся на них багром. Охваченный ужасом, Гербер смотрел на пустые кровавые глазницы.
Тральщик Хефнера лег на обратный курс. Мертвых накрыли брезентом и развернули над ними военно-морской флаг.
Когда грузовик увозил из порта трупы погибших, матросы уже сидели за обедом и безучастно жевали. Гербер же ни к чему не притронулся, он был потрясен первой встречей со смертью.
Глава 5
ИЗ ГОТЕНХАФЕНА В ЛОРИАН
Хельмут Коппельман поехал из Штральзунда в восточном направлении. «Училище подводников, Готенхафен», — значилось в его документах.
Солнце светило совсем по-весеннему, когда группа в составе тридцати человек прибыла к месту назначения. Среди них были и рядовые моряки, и обер-ефрейторы, и унтер-офицеры, которые уже успели понюхать пороху в Норвегии или во Франции на Атлантическом побережье.
Город Готенхафен имел современный вид. Хельмут смутно помнил, что Куле рассказывал что-то о его возникновении. В январе 1919 года Польша получила узкую прибрежную полоску земли. Молодое государство с огромным энтузиазмом воздвигло на месте бывшей рыбацкой деревни мощный океанский порт Гдыня. В гимназическом атласе Хельмут видел «Гдинген» и никак не мог разобраться, почему так исказили польское название, придав ему бессмысленное немецкое звучание.
Поляки гордились своим новым городом. Он был прекрасно спланирован — светлый приветливый. В 1939 году город переименовали в Готенхафен. Правда, доктор Феттер очень сомневался, что готы когда-либо бывали здесь. «Так ведь он всегда чем-то недоволен, — подумал Хельмут. — Готенхафен звучит истинно нордически и свидетельствует о нашем уважении к традициям».
Прибывшие матросы сомкнутым строем двигались вдоль кварталов высоких зданий, магазинов, кафе, заботливо ухоженных скверов. В порту они сняли рюкзаки и остановились перед громадным линкором «Гнейзенау». При виде такого корабля с многочисленными орудийными башнями у Коппельмана сильно забилось сердце: ведь он всегда мечтал попасть на большой корабль!
Однако на более близком расстоянии матросы обнаружили, что их первое впечатление было обманчивым. Серый гигант неестественно глубоко погрузился в воду. Он выглядел не грозным покорителем океанов, а беспомощным калекой, ни на что не годным нагромождением металла. Коппельман ничего не понимал. Ведь всего два месяца назад «Гнейзенау» благополучно проследовал через Ла-Манш. Во всяком случае, так сообщалось в сводках.
Обер-ефрейтор из Киля был в курсе случившегося. Он объяснил, что корабль наскочил на мину и получил тяжелые повреждения. А когда он стоял на ремонте в Киле, английские бомбардировщики нанесли по нему несколько ударов. Его палуба очень пострадала от пожаров. Было решено отбуксировать «Гнейзенау» в более безопасное место. И вот теперь он стоял в Готенхафене в таком плачевном виде. И только внушительные размеры корабля свидетельствовали о его былом величии.
Училище подводников выгодно отличалось от старых прокуренных казарм, в которых Коппельман провел свой срок новобранца. Современное здание, где раньше размещалось управление порта, перестроили и отвели под учебный корпус. Из окон жилого помещения Хельмут наслаждался широкой панорамой гавани и полуострова Хеле, заросшего лесом.
Занятия начинались только через несколько дней, и у молодых людей оказалось много свободного времени — по вечерам их даже отпускали в увольнение. После строгого режима, в котором Коппельман прожил несколько месяцев подряд, он в полную меру наслаждался свободой.