Чтение онлайн

— Добро, пойду, не умирай!

— А ну-ка, повтори?

— Наш государь суть царь…

— И что Россия?

— Россия — царство…

— О сем и думай, сын!.. Да принеси икону.

Иван исполнил волю и с иконой перед ложем встал.

— Клянись на образе, пред Богом. От слов своих не отступлюсь до самой смерти.

Он повторил слова и приложился, затем помедлил и спросил пытливо:

— Да уж поведай, мать, что дале приключилось?

— Не след и знать. Скажу одно: супруг мой тайный в затворе ныне, на цепях.

— Но ежли бить челом? Чтоб отпустил?

— Возможно ли сие, помысли сам! Брак наш сокрыт от глаз мирских, Всевышний токмо знает… Что я скажу царю? Какое слово молвлю? Раскрыть же сей союз — великий грех.

Боярыч помолчал и тяжело вздохнул.

— Мне жаль его… Должно, достойный муж, коли царю сказал…

— Не смей! Ты клялся на иконе!

— Ох, Господи, прости!.. Скорблю, ведь сгинет князь.

Она внезапно оживилась и привстала.

— Надежда есть! Семь лет тому давала я вещицу, хранящую от смерти… Давно когда-то ехала в карете, и тут ярыжка подзаборный. В окошко бросил — на тебе, возьми! И грошик дай… Позрела — медь зелена. На что безделица сия, спросила. А он: возьми, она спасет от смерти. Я ею был одарен одним царем арапским и с того часа вот уж век прожил. И жизнь прискучила довольно, так вот бери за грош! Я посмеялась и взяла… Не обманул, ярыга, и в самом деле беды отступили! И страх, и опасенье — все исчезло. Когда ходила по дворам и милостыню носила, разбойник с ножиком напал. Зарезал бы, ей-ей, да ножик вдруг упал и как стекло, разбился. В другой раз лиходеи карету осадили и ну стрелять! Да мимо!.. Покуда оберег сей у него на вые, смерть обойдет его. Никто не в силах тронуть! Даже царь!

Она в сей час вскочила и сына обняла.

— Ты ныне духовник! Излила тебе душу и веру обрела.

— И напугала — страсть…

19.

Сей отроческий страх, подобно ветру, лишь душу опахнул и будто канул. Однако утром, ото сна восставши, она позрела матушку Меланью, и в сердце вызрел лед. Та ласкова была и не корила, но схимный вид ее, суровый черный плат, побитый письменами, ровно молью, и ряса, шитая крестами — все источало смерть. Ну, словно в скорбный год, когда скончался Глеб, и дом на Разгуляе ей склепом мнился. К чему ни прикоснешься — к столу ли, к ложу иль к перилам гульбища — чего касался муж, все было мертвым. Она уж мыслила переселиться в усадьбу на Ходыне, дабы не грызла память, но в тот же год к ней и явился странник, сказав:

— Жену собе ищу.

Дух смерти в миг един оставил терем, и там, где он витал, отныне поселилась жизнь.

Монашку отослав, боярыня укрылась одеялом и, веки опустив, пыталась погрузиться в сон, однако ложе отдавало тленом и хладом мерзким, будто бы могильная земля. Встать захотела, покликала служанок, однако девки молодые еще спали и на зов, веригами бряцая, притащился Федор.

— Как почивала, госпожа? — чему-то улыбался. — Меня звала, али кого?

В другой бы раз и прогнала, однако стылый страх, объявший существо, как будто волю отнял.

— Тебя звала, — пролепетала. — Что, утро на дворе?

— Да, госпожа, уж солнце встало, весна!

— Ну, будет преклоняться. Тебе не госпожа — сестра духовная.

— Добро, сестра!

— Что там еще, на свете белом?

— Трава растет и лютики-цветочки. А на Басманной благодать! Река струится, пчелочки жужжат. Еще чуток, настанет лето!

— Ты ныне весел что-то…

— Уж полно горевать!

— Дух смерти всюду, тлен…

— Ничуть и не бывало. В сей час же отворю окно — позри сама!

И отворил! Да токмо не весной пахнуло, не цветом трав и зеленой листвой — землей могильной нанесло и свежей кровью.

— Ох, Господи, прости… Что там творится, Федор? Ужель теленка режут?

— Да полно уж, сестра! Сие тебе блазнится.

— А голоса? Откуда голоса?

— Се голь шумит. Копеечки делят, куски — потеха ныне, на Лобное идут.

— Опять? Я боле не велела взирать на казни!

— Не слушают убогие. Да что с них взять? — блаженный рассмеялся. — Кто голову на плахе потеряет, кто долю свою сыщет. Известно по Москве, на лобном зрелище богато подают, поелику боятся смерти. Жизнь бренной чудится и не жалко злата. Однажды именитый муж мне в шапку бросил рубль. Ей-ей!

— А что же ты сидишь?

— Да мне прискучило сие и боле нет охоты взирать на смерть.

— Но ты ведь ждал ее?

Блаженный ухмыльнулся.

— Су, близко подходила. В затылок уж дышала. И страх испытывал, как ныне ты.

— И что же приключилось?

— Не смею и сказать, — замялся Федор. — Да ни к чему сие…

— Уж сказывай! — боярыня привстала на постели. — Коль заикнулся сам…

— Ах, сестра, боюсь, ты не поверишь…

— Коли услышу ложь.

— Добро, тому и быть, признаюсь, скажу тебе о смерти. Когда пришла за мной, я притчу ей поведал… О том, как юноша-холоп, посмел влюбиться в госпожу и сделался блаженным. Послушала она и отпустила на веки вечные. По сути, ныне я бессмертный. Сие награда за любовь.

Боярыня задумалась печально и дух перевела.

— Доселе я слыхала, смерть у влюбленных отнимает жизнь. Претит ей сие чувство. Тебе ж бессмертие в награду…

— Поелику блажен.

— Что станешь делать вечность? Веригами бряцать?

— Ни, госпожа, тебя буду любить, — он вдруг приблизился к постели и зашептал: — А коли ты возлюбишь, то обретешь бессмертие, как я. Ну, а вериги… Вериги я сниму.

Он в тот час раскрутил заклепки, и железа свалились, и стены сотряслись от тяжести цепей. Сей муж убогий вмиг распрямился и в сажень вырос, под самый потолок! Жуть охватила сердце, десницы не поднять для крестного знаменья — но в мыслях помолилась, не выдала испуга.

— А кто ты, без вериг? — с усмешкою спросила. — Холоп, коих довольно! Помысли же, безмудрый, на что тебе бессмертие? Чтоб вечно быть рабом?

— Ты госпожа, пред кем я преклоняюсь! А дале токмо Бог. Я суть, свободен, поелику блажен.

— Блажен был в железах, ну а без них ты просто дурень. Ступай отсюда вон! Вкупе с цепями…

Взор Федора затлел, подобно углю.

— Мне чудилось, любила…

— Убогого любила! Брата! Когда ты, смерти не боясь, стоял за правду. Когда на площадях кричал и толпы собирал, и вразумлял народ. Когда царя разоблачал и псов его, когда в страстной четверг едва до смерти не забили…

— И боле никогда? Ужели ни минуты иначе не любила?

— Неясна речь твоя… Скажи уж прямо!

— Ох, память коротка! — он засмеялся. — Но помнишь, кони понесли, на костромской дороге? В объятьях замерла, лишь крест мне эдак гладит, а взор был страстный и лукавый. Ты, госпожа, надежду тешишь уличить во лжи, но я позреть хочу, не лжешь ли ты? Что ты таила в мыслях? Что жаждала в тот час, егда помчались кони?

Стыд опалил лицо, слова завязли в горле.

— Я думала… о князе…

— Не солгала, добро! И ныне держишь в сердце?

— Ты кто мне суть? — боярыня встряхнулась — Отец духовный иль судья? Ступай-ка прочь! Мне уж вставать пора.

Он отступил от ложа.

— Не хочешь за меня?

— Да что ты, право? — засмеялась. — Потешился довольно, теперь ступай, жених. Среди убогих есть Наталья, все замуж просится. Посватайся-ка к ней!

— Сие понятно, госпожа, ты брезгуешь холопом, — огонь в глазах играл. — А говорила, пред Богом все равны. Я тако ж православный, Господь у нас один — Христос сладчайший… Или лгала, дабы народ убогий возлюбил тебя?