Скорбящая вдова
Шрифт:
— Ты что же, вздумал в жены меня взять?
— Пойму тебя — избавишься от вдовства.
— Коль тайны мои знаешь, должно, тебе известно: я мужняя жена! Побойся Бога!
— Лжешь, баба, ты вдова! Ха-ха-ха! Ты вечная вдова!
— Не смей, холоп! — она заозиралась, отыскивая плеть. — Пороть велю! В сей миг же на конюшню! Эй, стража, взять его!
— Угомонись, сестра, не дозовешься. И сенных девок нет, я всех на Лобное отправил. А лучше норов свой смири и соглашайся. Позри, я же хорош и ладен! А ежли обрядить в кафтан…
От ярости забывшись, в сорочице исподней, она вскочила с ложа, крест со стены сняла.
— Изыди вон! Не то убью!..
Но Федор рассмеялся.
— Ох, страстная жена! Сие по нраву… Добро, поелику не хочешь за меня — я сам возьму!
И в тот же час широким взмахом порвал тряпье на молодецком теле и двинулся вперед. Она же отступила, воздевши крест, как молот, не ведая сомнений и преград — лишь толика едина от смертного греха… Да вдруг узрела ладанку на вые! Вещицу, оберег — медь зелена, ярыжка подзаборный за грош отдал…
В мгновенье ока, пардусом проворным, она метнулась к супостату и оберег сей с шеи сорвала!
— Ты отнял жизнь!…
В сей час окошко распахнулось, и ветерок влетел, и вкупе с ним явилась дева в белом. Блаженный вмиг обвял и, павши на колена, к боярыне взмолился:
— Ах, матушка, прости! Помилуй!.. Сию вещицу заработал! Ей-ей, я не украл! Отдай! Верни!..
Смерть плат откинула и лик открыла свой.
— На что тебе, глупец? На сей раз не поможет… Позри в мои глаза!
— Кого казнят на Лобном? — гнев ярый не сдержав, боярское достоинство утратив, бить стала по челу. — Ты знаешь, говори! Ответствуй мне!
— Не скажет он! — бездумно взвеселилась дева. — Но я тебе скажу — суть ладу твоего. Как ему имя? — и в список заглянула. — Так-так… Иван, Борис, Лука… Ах, да, Василий! Есть такой вельможа…
Боярыня пред нею на колена.
— Когда казнят? Поспею ли до часа?
— Поспеть-то, может, и поспеешь, да как спасешь? Отмерен срок ему…
— Вещицу отнесу!
— Вещицу?.. Дай-ка я позрю!
— Боюсь, а ежели отнимешь?
— Ох, человечье сердце!.. На что мне оберег, подумай? Я Смерть, коль что и отниму, так токмо жизнь…
И несколько минут, благоговейно, с великим любопытством сию безделицу сначала в деснице подержала, после чего в шуйце, и от роду косая, позрела каждым оком и к уху прислоняла, и к челу. Дух затаив, взирали на сие действо холоп и госпожа. Вещица, поскопанная пулями, ножами, давно не открывалась, однако дева ковырнула ногтем и отлетела крышка.
— В сем обереге пусто! Нет вещества!
— Но как же ладанка сия хранила жизнь? — боярыня вскочила и вздумала отнять вещицу. Смерть руку отвела.
— А кто сказал — хранила? На все судьба…
— Зрю, лжет она! — блаженного трясло. — На смерть управа есть! Отдай вещицу! Вот и испытаем!
Но дева рассмеялась:
— Она хоть куплена за грош, но есть хозяин, — боярыне вещицу отдала. — А ты, холоп, пойдешь со мной. Покуда жизнь не отняла, запомни истину: нет силы супротив меня!
— Не верю я, — зажав вещицу в длани, боярыня пошла. — Она не раз спасала… Пойду на площадь!
— Ступай, блаженная, ступай, — вослед вздохнула дева. — Эх, на миг бы испытать, что есть на самом деле страсть сия…
А Федор вырвался от Смерти и побежал за госпожой.
— Матушка, боярыня, отдай! — и заскулил, заплакал. — Постой, мне не догнать! Верни вещицу! Эй, где ты? Покажись! Куда ты убежала?
Смерть встала за спиной.
— Я тут, родимый! Не меня ли ищешь? А на-ка вот, испей вина!
Блаженный отшатнулся.
— Уйди, проклятая! Не трожь меня! Верни мне ладанку! Боярынька, верни! Ох, матушка, спасай, я умираю! Отдай скорее! Смерть по пятам идет! Отдай, дурная баба!
А дева снова рассмеялась.
— Ну, не блажи напрасно, не отдаст. Ужели ты не зришь, она в огне! И страсть сия сравнима лишь со смертной страстью. Коль в жизни не изведал, пойдем со мной, я покажу тебе, в чем суть любви. Ну, что, пойдешь? Иль тут обнять тебя?
— Матушка! — тот завращал очами и на колена пал. — Людей любя, сбирая нищих и убогих, неужто ты погубишь человека? Своей рукой?! Умру в сей час!
Шурша шелками, Смерть рядышком присела, огладила вихры.
— Ну, не блажи. Ведь ты же не блаженный. Вставай, пора уж нам. На горькую осинушку пойдем. Вставай, родимый. Тебе назначено в Мезень. Там сук осиновый возрос и взматерел. Тебя подымет. Пойдем, веревка с мылом есть. Уважь меня и встреть достойно — позри, ведь я же дева.
Покуда Аввакум добрел до Пустозерска, уж выпал снег глубокий, местами в пояс. И городок сам занесло, лишь санный след да тропочки собачьи. А глянул на узилище — беда! Зарытые до кровли срубы, землянки суть, и вовсе замело, и ни тропинки, ни следа! И дрогнула душа: погибли все сидельцы! Сожгли, должно, иль гладом уморили. Зачем и притащился, коль нет страдальцев за веру древлюю, коль некому позреть на подвиг духа? Чтоб сгинуть в одиночку, бесславно умереть на радость государю?
У частокола встал и помолился за упокой их душ, потом заплакал, с тоскою поминая духовника — пред кем теперь открыться? Кому поведать, чем жива душа? Кто боль сердечную утешит? Духовник, старец Епифаний, молельник истовый, суровый обличитель царя и бесовских новин, казнен был за сие — стрелецкий полуголова Иван Елагин отсек ему язык и два перста, чтоб не крестился. Речистый в прошлом и ученый поборник правды ни слова вымолвить не мог, зато как слушал, как внимал!..
Наплакавшись, он встал, умылся снегом и было прочь побрел, да за спиною воротница открылась.
— Эй, кто такой?
Глядь, легкий на помине Пилат, Иван Елагин, стоит, зевая, вспухшее лицо — да спал, вражина! Коль спал, знать, мученики живы…
Не чаял Аввакум, что радоваться станет, позрев на палача.
— Ужели не признал? Ужель забыл меня, Иван?
— Ага, распоп явился? — зубами скрипнул. — Сучий сын… Из-за тебя мне наказанье! Сам как сиделец тут…
И саблю выхватил, в глазах огонь! Ум встрепенулся, однако же душа возликовала!
— А заруби меня! — и шею под клинок подставил. — Эй, братия, позри!..
Елагин саблю в ножны бросил.
— Будь моя воля! Как жаль, не спек тебя на дыбе… Да ныне велено не трогать!
— Кем велено, Иван?
— Самим царем!
— Ну, полно врать! Ворота открывай, се я вернулся и по доброй воле…
— Попался в мне вчера! Ужо в я казнь устроил!..
— Что ж ныне приключилось?
— Указ пришел, зла и насилья не чинить. Вон с глаз моих!
Успел Тишайший, упредил, но вострый ум в сей миг иначе толковал указ: коль не чинить насилья, знать делай все, что вздумаешь. Наказанный Елагин погряз во злобе, а зло творит ребячью несмышленость.